Родственные связи

Все известные родственники

где-то есть, но она их не помнит и не хочет вспоминать

О персонаже
Старая соседка частенько говорила, поглаживая девочку по голове, что каждому ещё при рождении присваивается судьба, что Бог не даёт человеку испытаний свыше, чем он способен стерпеть. Шрикос не помнила ни имени, ни лица той старухи, но твердила ее слова годами в уме, как молитву или проклятие.

Единственная дочь поднявшегося на ростовщичестве торгаша, снискавшего себе славу первого ублюдка в городе, с младенчества была обречена на одиночество и шепотки за спиной. Мужчина вел дела жёстко, не разделяя для себя работу и дом, метил сыновей на места мелких или не очень чиновников, рассчитывая в идеале сочетать свой капитал и чужой титул. Что же до дочери… дочь должна была выйти замуж за какого-нибудь конкурента и раздвинуть перед ним ноги, укрепляя власть и принося пользу так, как могут только тупые и бесполезные бабы.

Но.

Малышке три и она испуганно дрожит всем телом, забившись в самый дальний угол комнаты за кровать, прижимает к губам старое одеяло, вгрызаясь в сырую горьковато-соленую ткань, глотая слезы и заглушая всхлипы. С ужасом глядя на отсвет из коридора под дверью комнаты, она слышит громкий голос отца, удары, крики и женские всхлипы, умоляющие перестать. Она просидит так всю ночь, даже, когда жуткие звуки стихнут, а тяжелые шаги отца проследуют в спальню. Даже, когда за ними последует едва слышная поступь матери, а за стеной оборвется яростный шепот братьев, когда дом погрузится в тихий безмятежный сон. Даже тогда она будет оцепенело сидеть на полу, не ощущая озноба, не замечая крови на прокушенных губах и отметин от ногтей на ладонях.

Девчонке пять и она все еще слышит крики и резкие, вызывающие дрожь шлепки, предвещающие чей-то стон. Смотрит своими чернеющими на бледном лице глазами на то, как опускаются теплые папины руки на лица своих сыновей и жены, как врезаются кулаки в животы и скулы, орошая кровью родственников дорогие ковры. Этот мир не терпит ни слабых, ни дерзких.

Ей семь и она уже знает, что такое ненависть, знает, что такое молчать, когда хочется кричать, сглатывая обиду и отводя глаза под ударами, знает на своей шкуре, что такое отцовский гнев. Щеголяет фингалами за каждое неверное слово, светит ссадинами сквозь тонкое кружево платья за каждый неправильный, по мнению отца, взгляд. Не глаза, а черная бездна, что так не похожа ни на белесый утративший всякий намек на жизнь омут маминых глаз, ни на фамильный изумруд отца, передавшийся братьям. Именно эти глаза и их равнодушный взгляд больше всего всегда выводили отца из себя, разъедая желанием выбить из наглой девки эмоцию, увидеть в чужом взгляде привычные ему страх и боль.

Девахе девять и она изгой. Фамильная репутация всегда неслась впереди нее. Чокнутые мамаши-наседки с младых ногтей, кудахтая, внушали своим деточкам, что не стоит дружить с этой девочкой. Она плохая. Из плохой семьи. Она избалованная и воспитанная ублюдками мразь. Разве может она по определению быть хорошей, родившись в таком роду? И дети-тупицы слушали, преграждали путь, задирая малышку, просто спешащую по своим делам по грязным улицам городка, щипали, тыкали, обзывали, толкали в выгребные ямы и измывались, но тоже так и не дождались ни слез, ни мольбы.

Ей десять и она решает, что с нее хватит. Хватит боли, тычков, унижения и попыток угодить всем, кто судит о ней за глаза. Тонкие пальцы сжимают коптящий факел пока не начинают белеть сбитые в бесчисленных драках костяшки, но от броска в соломенную крышу отцовского дома, что чудился рассадником зла, удерживает рука будто случайно проходящего мимо мужчины, что обещает новую жизнь, где сила и власть будут на ее стороне, где никто не посмеет издеваться над ней и плевать в след, где она будет вершить суд над чужими судьбами.

Стоило ещё тогда сказать нет…

Проклятые болота встречали детей сыростью, вонью гнили и тишиной, слишком живой для обычной топи. Там не было школы в привычном ее понимании, лишь череда испытаний, выдерживали которые далеко не все. Девчонка была не первая и не последняя, но прибыла в новый дом в самый разгар эксперимента по выращиванию осколков. Разделив мальчиков и девочек на две группы, Наставник и периодически приезжающие осколки-учителя учили их убивать, раньше чем читать, учили терпеть боль, раньше чем задавать вопросы, стачивали все грани личности, наживую пришивая маски. И наблюдали, как болота, голод, страх и тренировки постепенно перемалывают детей одного за другим. Некоторые умирали во время испытаний, другие от рук друг друга, а кто-то ломался раньше, чем тело переставало подавать признаки жизни.

Не вмешиваясь в происходящее за пределами тренировок, Наставник не запрещал осколкам дружить и сбиваться в группы. Ему это даже нравилось, ведь дети с привязанностями ломались зрелищнее остальных. Девчонке стоило понять это раньше, но тогда она ещё лелеяла слабую веру в добро и справедливость. Анэя отличалась от остальных. Слишком мягкая и добрая для этого места, девчушка старалась помочь остальным, делясь едой, прикрывала во время наказаний и шептала что-то успокаивающее ночью, когда болота начинали дышать за стенами лагеря.  Анэя ломалась медленно: не телом - душой, всё ещё пытаясь оставаться человеком там, где за человечность били палками и оставляли истекать кровью в грязи. Стараясь держаться вместе, пока испытания становились все хуже и жестче, девчонке приходилось порой вырывать подругу из лап смерти, буквально унося прочь на своей спин, пока однажды Анэя все же окончательно не сломалась. В ее глазах не было страха смерти, лишь ужас от продолжения такой жизни. Нож вошёл в грудь подруги быстро и точно, как их учили, без лишних сомнений и спешки. Анэя даже не вскрикнула, лишь выдохнула ей благодарно куда-то в шею и, последний раз вздрогнув всем телом, расслабилась, будто бы боль наконец ушла. Когда вернулся Наставник, то он ничего не сказал, лишь посмотрел сперва на тело, а потом на черные полыхающие решительностью глаза и впервые за много лет едва улыбнулся, словно узрев результаты своей долгой работы.

К подростковому возрасту девочка уже не помнила, сколько лиц исчезло вокруг. Тогда же ей дали новое имя - Шрикос, взамен старого, которое давно забылось и утратило смысл. Среди девочек в итоге выжила лишь она, а среди мальчиков только Моргул. Они стали ошибкой системы, двумя подростками, которым не позволили стать людьми полноценно и которые все равно отчаянно пытались найти друг в друге что-нибудь настоящее. Первое недоверие постепенно сменялось молчаливым принятием и пониманием. Видясь тайком между тренировками и наказаниями, они делили украденную еду и просто молча сидели рядом, когда после пыток невозможно было произнести даже слово. Со временем открываясь друг другу все больше, они позволили появиться близости между ними: жадной, болезненной, почти животной. Не было в ней любви в человеческом понимании слова, лишь жажда почувствовать хотя бы что-то, кроме ужаса перед пустотой внутри.

После того как Наставник узнал, Шрикос ещё долго не могла смотреть на свои руки без ощущения въевшейся в них грязи и крови. Их с Моргулом ломали отдельно, выуживали пытками каждое слово и каждый жест, чтобы потом использовать это как оружие против другого, выворачивая наизнанку каждую слабость, каждую мысль и прикосновение. Когда все закончилось они встретились лишь однажды. Не было ни крика, ни слез, ни признаний - наставник тщательно вычистил все из своих заготовок клинков.
-Я предала тебя.
- Я тебя предал.
Не разговор даже, а сухое прощание, в котором не было места ничему кроме бездны ненависти, боли и пустоты, что они выкапывали собственноручно каждую встречу, заранее зная, но отметая мысль о том, чем закончится их нездоровая связь.

После этого Моргул исчез из её жизни и Шрикос осталась наедине с Империей. Проводя следующие годы, как настоящий клинок, осколок училась принимать десятки лиц, соблазнять, внедряться в дома аристократов, вытаскивать сведения и исчезать без следа. Она научилась быть кем угодно, кроме самой себя. Жонглируя масками, она месяцами жила под чужими именами будучи то портовой торговой, то тихой писаркой, вдовой чиновника, спутницей купца или служанкой. И одной из таких масок стала Лиара Келл. Удобная, неброская, достаточно живая, чтобы люди рядом с ней переставали настораживаться - Шрикос ненавидела эту маску именно за то, как в ней было легко дышать и забыться.

Шли годы, империя под предводительством сходящего с ума правителя трещала по швам все сильней, пуская крамольные шепотки в рядах менее ярых сторонников императорского светила. А тогда ко всему прочему появился Серый Лис. Сначала как имя, потом как проблема, возникающая в делах, где все должно было пройти идеально. Все чаще они стали сталкиваться в портах, чужих особняках, архивах и на теневых сделках. Иногда мешая друг другу, а иногда, сами того не желая, работали заодно.

Андреас раздражал Лиару еще с первой встречи. Слишком живой, слишком свободный, слишком легко меняющий лица, не теряя при этом самого себя. Лишь рядом с ним впервые за долгие годы, девушка начала замечать собственную пустоту и одновременно остатки того, что ещё не вымерло. Возможно именно поэтому, когда до клинков дошли сведения, что Лис угрожал смертью принцессе, это ударило по Лиаре особенно сильно. Клинков растили с убеждениями, что император и его род стоят выше всего, выше боли, выше любви, выше собственной жизни. Это было беспрекословное табу, которое Монтегю играючи переступил, отбросив будто упавший с дерева лист. Но хуже всего было то, что часть нее понимала и его расчет, и его методы, и необходимость давить на слабое место, тогда как другая часть, въевшаяся в кожу, как болотная вонь, не могла ни понять, ни принять.

А когда через несколько месяцев император умер, то вместе с ним исчез и центр мира, вокруг которого строилась вся ее жизнь. Чувствуя себя снова брошенной, Шрикос дрейфовала в неопределенности, оставшись без цели, без приказа, без человека, которому должна принадлежать. Продолжая выходить на связь с наводчиками, она убивала, следила, пряталась за чужими лицами, но внутри впервые будто начала образовываться трещина, что с каждым днём всё сильнее подтачивала и разрушала возведенную годами крепость самоконтроля. Отчего теперь, просыпаясь под очередным именем, женщина не всегда сразу может понять, кто именно открывает глаза: Шрикос, Лиара или кто-то ещё, кого она играла слишком долго

Навыки
Наиболее страшна в ближнем бою. Привыкла драться в разных условиях, используя окружение себе на пользу. Обучалась использованию в бою практически любого оружия, но предпочитает короткие мечи, ножи, гарроты, шпильки, иглы и скрытое оружие. Очень меткая, хотя использует метательное оружие больше для отвлечения внимания и создания хаоса, чем для убийств. Хотя ее учили убивать даже связанной и она знает много способов умертвить или покалечить человека голыми руками, физически не выглядит серьезным противником, чем активно пользуется.
Навыки выживания отточены еще в детстве, передвигается тихо, умеет читать людей и чуять слежку. Искусна в шпионаже и актерском мастерстве. Шрикос не просто надевает маску, она меняет походку, дыхание, ритм речи, взгляд, реакцию на стресс,  положение рук и даже уровень уверенности тела. Разные личности у неё ощущаются как разные люди, ведь она отлично умеет притворяться нормальной и располагать к себе. Так как ее обучали под все слои общества, то знает этикет, владеет языком Тайхо и Светолесья, а так же отборным портовым жаргоном.
Не мастер-алхимик, но хорошо разбирается в парализующих веществах, снотворном, медленных ядах и способах скрыть отравление.

Обожает музыку и выступления бродячих артистов. Может часами наблюдать за актерами: за ошибками, жестами и тем, где заканчивается игра. Играет на скрипке и флейте, а так же питает тайную страсть к старым музыкальным шкатулкам и магии, связанной с музыкой. Любит и везде ищет глазами птиц, с детства привыкнув к тому, что зачастую пернатые предупреждают опасности раньше людей.

Артефакты
Небольшой кинжал из обсидиана, который она чаще всего носит под юбкой, примотанным к бедру, либо в голенище сапога.
Колода карт, но не игральная в обычном смысле. На каждой карте: пометки, шифры, маршруты, долговые связи, имена. Если не знать систему, то можно счесть за обычный мусор.

Дополнительно
Основные личности, которые использует чаще всего:
1. ЛИАРА КЕЛЛ
Женщина, которой она могла бы быть

Это самая человечная её версия. Лиара тёплая ровно настолько, чтобы люди расслаблялись рядом. Не яркая красавица, не роковая шпионка — просто человек, рядом с которым неожиданно спокойно. Она умеет слушать, задаёт правильные вопросы и производит впечатление женщины, пережившей достаточно, чтобы не лезть в чужие дела без причины.
Будучи Лиарой он мягче улыбается, двигается менее хищно, позволяет себе усталость, может сидеть молча без ощущения угрозы, говорит более медленно и спокойно. Под этой личиной Шрикос работает с архивами, ищет информацию, путешествует, изображает переводчика, писаря или помощницу купца. Ею она может месяцами жить в одном городе. И именно в Лиаре больше всего настоящей Шрикос, только очень уставшей.
Лиара любит музыку, задерживается у книжных лавок, действительно смотрит театральные представления, иногда забывает, что играет. И из-за этого Шрикос ненавидит эту маску сильнее других, потому что рядом с ней появляется ощущение: я могла бы жить иначе.

2. РЕНА БРИНН
Та, что умеет выживать

Рена — портовая версия Шрикос. Если Лиара попытка быть человеком, то Рена попытка быть свободной. Она грубее, быстрее, язвительнее и эмоциональнее. В ней больше улицы, соли, крови и дыма.Чаще всего волосы собраны в небрежный хвост, одежда практичная, походка расслабленная, а смех громче и живее. Рена может пить с контрабандистами, ругаться, сидеть на ящиках в порту, а то и вовсе исчезнуть с пиратским кораблем на неделю. И люди верят ей абсолютно.
Под Реной она ведёт сделки, ищет контрабанду, работает с криминалом, добывает редкие маршруты и карты, взаимодействует с пиратами и наёмниками.
Это маска для грязной работы.
Рена ближе всех к настоящим эмоциям и опаснее всего именно поэтому. Она легче злится, легче ревнует, легче привязывается и легче идет на риск. Иногда Шрикос специально убирает Рену на месяцы, потому что та начинает слишком много чувствовать.

3. СЕЛЕСТА ВАЛЬМОНТ
Идеальная ложь

Селеста — самое красивое оружие Шрикос. Это не просто маска, это произведение искусства. Селеста существует для аристократии, дворцов, дипломатии и медленного контроля. Селеста безупречна: идеальная осанка, точные жесты, дорогие ткани и спокойная уверенность человека, привыкшего к власти. Даже голос другой:
ниже, мягче, с тщательно выверенными интонациями. Она не давит напрямую, а заставляет людей чувствовать себя интересными, слушает, создавая ощущение исключительности. После разговора с ней человек сам начинает хотеть заслужить её внимание.
Однако Селеста почти не чувствует. Она может улыбаться человеку, которого через час прикажет убить, флиртовать ради информации, годами жить рядом с целью и ни разу не дать трещину.

4. КАЯ ВАЙР
Шрикос без кожи

Это не совсем личина, это скорее то, что остаётся, когда исчезает необходимость быть человеком. Кая появляется во время устранений, в критическом стрессе, после триггеров или рядом с угрозой Империи. Именно её Моргул назвал бы настоящей Шрикос.
Она почти не улыбается, говорит коротко, смотрит прямо и двигается слишком тихо. Даже лицо будто становится жёстче и люди рядом с Кайей начинают нервничать инстинктивно. Кая — функция, клинок в руке императора.

Пробный пост

Пост

Аккорды какой-то очередной модной песни рвались из колонок, пропитывая качающуюся в такт толпу, вплетались в разноголосый гомон уже изрядно поредевших посетителей клуба. Ночь близилась к завершению и стоило бы начать делать уборку, но Дженни лишь задумчиво стояла у барной стойки, бесцельным взглядом осматривая танцпол. Что ждало с утра всех этих людей? Теплые койки в домах, полных любящих их людей, или объятия подцепленных за эту ночь незнакомцев, а может и пустые безликие стены отеля. Все лучше участь, чем у нее. Она бы с радостью поменялась местами с любым из этих подвыпивших балагуров. Ведь ее после смены ждала вовсе не теплая постель и объятья Чарли, а холодный мрамор стен похоронного бюро, да липкие руки тех, кто называл себя родственниками лишь в час нужды, в остальное время предпочитая делать вид, что ее не существует.
Зеленые глаза скользнули неторопливо вдоль стен, невольно цепляясь за панорамные окна второго этажа, где обычно сидело начальство. Сейчас там было темно, так как все уже разошлись, и обычно Джен этому только радовалась, но мимолетная мысль, что уж лучше еще одна ночь с ненавистным Эдвардом, чем день с “любимой” родней, все же успела проскочить, вынуждая кустистые брови сползти к переносице. Резко хмыкнув, Мёрдок вернула внимание рабочему месту и, плеснув себе в стакан немного виски, решительно опрокинула янтарную жидкость в рот.
- Ладно, хер с ним…
Бесконечно можно было думать “а что было бы если”, но это никак не меняло факта, что ей-то как раз завтрашний день не сулит ничего хорошего. Парад лицемерия. Выставка двуличных ублюдков, что мнили себя родней, только когда где-то потенциально могло пахнуть выгодой. Ухмыльнувшись, Дженнифер начала готовиться к завершению смены. Наивные идиоты. Они же не могли всерьез верить, что кому-то что-то достанется после смерти Майкла? Да у него при жизни-то ничего кроме дурного характера и цирроза печени не было. Раздражение и нежелание идти на похороны родного отца выливались в дерганную нервозность. Накручивая себя, девчонка тушила в рутинной работе малодушные мысли забить на мероприятие и не ходить вовсе. Не видела родителей уже около десяти лет, и с радостью бы забыла об их существовании на еще десяток другой, но совесть - живучая стерва - все же шипела в уши, что она должна появиться там. Вдруг вообще никто не придет? Зная отца, он вполне мог за эти годы успеть разругаться со всеми, кого считал своими приятелями.
Блондинка не любила вспоминать свое детство, но, пока руки привычно сами делали свою работу, в голове то и дело всплывали картинки прошлого. Равнодушный отец, с каждым годом пьющий все больше, и становившийся все нетерпимей и злей. Вечно всем недовольная мать, что только требовала, не объясняя, и жестко лупила за любое несоответствие с одной ей лишь известной картиной. Одиночество, страх, непонимание и мокрые от злых беспомощных слез подушки - таким Мёрдок помнила свое детство и юность.
Интересно, а Джеффри приедет?
Короткая мысль вспыхнула в разуме, пуская по телу ток и останавливая размашистый бег ручки, записывающей в блокнот информацию для следующей смены.  Брата она не видела еще дольше. В целом не вспоминала о нем уже несколько лет, так почему же тогда все еще при одной только мысли, сжималось сначала сердце, а затем кулаки?
- Эй, ну чего ты там еще долго? - голос охранника эхом разнесся по пустому залу, отвлекая барменшу от созерцания жирной полоски поперек листа и мыслей о Джеффри.
- Нет, все уже, - откликнувшись, не поднимая головы, девушка бегло закончила писанину и, подхватив со стойки сумку, вышла на улицу вслед за коллегой.
- Ну что дом, милый дом?
- Нет, иду на похороны папаши, - щелчок зажигалки высветил в предрассветной дымке усталое лицо, бликуя огнем в потухших глазах. Затянувшись, Дженнифер проглотила дым и тяжело выдохнула через нос, лишь когда горький смог начал жечь горло.
- Оу, соболезную.
- Да насрать.
- Чарльз пойдет с тобой?
- Нет, он даже не в курсе. Не такое уж важное событие, знаешь ли, чтобы отвлекать Чарли от дел.

Накручивая себя, Мёрдок пыталась замаскировать свою неуверенность и нервозность за злостью и безразличием. Намеренно вызывала в памяти самые неприятные эпизоды, убеждая мозг, что ей наплевать. Майкл был херовым мужчиной, никудышным отцом и совершенно не заслуживал даже толики ее сострадания. Но все же стоило припарковаться у кладбища, как сердце забилось раненой птицей, будто намереваясь пробиться сквозь ребра наружу. Не в силах разжать вспотевшие пальцы, блондинка коснулась лбом руля, в который вонзила ногти, и медленно выдохнула, собираясь с силами. Потерпеть всего-то полдня. Разве это может быть хуже того, что ей приходилось терпеть на всех этих вечеринках, куда таскал ее с собой Пирс. Тут же никто не будет пытаться ее силой трахнуть и не заставит делать ничего такого, чего потом не расскажешь священнику.
“Всего-то выебут мозг и вновь заставят почувствовать себя ничтожеством, каким ты и являешься” - голос матери всплыл в голове настолько знакомыми нотками, что Дженнифер, резко выпрямившись, огляделась, но возле машины никого не было, только вдали ковыляла какая-то пара пенсионеров.
- Пиздец.
Отпустив, наконец, многострадальный руль, женщина с силой прижала ладони к лицу и провела вверх, вплетая пальцы в блондинистый шелк волос. Как же сейчас ей необходим был косячок или даже дорожка белого порошка. Скосив глаза в сторону ящика для перчаток, Мёрдок досадливо потянулась к нему, заведомо зная, что там ничего нет. Чарли был против ее употребления и стабильно вычищал тачку от любых следов наркоты, уговаривая бросить даже курить, и все же слабая надежда тянула проверить. Но, разумеется, там было пусто. Еще одно разочарование этого дня. И что-то подсказывало, что он будет далеко не последним.
- Ладно. Всего пара часов, а потом нажрусь в сопли…

Несколько метров подъездной дорожки казались дорогой на эшафот. Джен пыталась убедить себя, что она уже взрослая, что это просто формальность и эти люди давно не имеют над ней власти. Однако стоило переступить порог и увидеть мать, как сердце снова пропустило удар, разом подскочив к горлу.
- Дженни! - картинно заламывая руки, Сара в свойственной ей манере игры на публику, бросилась к ней через полупустой зал.
- Здравствуй, мама.
- Ах, милая, такое горе, - тонкие руки обвились, сжимая больше для вида, а стенания сменились знакомым яростным шепотом, - Ты что не могла прилично одеться хотя бы на похороны твоего отца?
- Я пришла. Довольствуйся этим, - прошипев в ответ, Дженнифер натянула на лицо фальшивую маску горя и попробовала отстраниться, но у матери явно были другие планы.
Прощальный зал не спешил наполняться людьми. Несколько престарелых пар каких-то дальних родственников да десяток мужчин, судя по всему собутыльников или коллег, переговаривались, периодически подходя к вдове, практически висящей на своей дочери, чтобы выразить соболезнования. Впиваясь острыми пальцами в локоть, мать не давала блондинке отойти ни на шаг, отвлекаясь от критики ее туфель, недостаточно черных джинсов, излишне декольтированной рубашки и хамского поведения, выраженного отсутствием интереса к жизни родителей на протяжении стольких лет, только на громкие и явно наигранные стенания, предназначенные для того, чтобы напомнить всем, у кого тут главное горе. Дженнифер задыхалась, чувствуя, как натурально тонет в приторной вони парфюма прямо из детства, духоте зала и хлещущей от матери ненависти и лицемерия. Будто снова вернувшись в старшую школу, девчонка хотела сбежать, но привычно терпела, глотая обиду и гордость.
- Сейчас понесут гроб. Ты будешь идти рядом и хотя бы постарайся сделать вид, что тебе есть дело до человека, который вообще-то дал тебе жизнь, неблагодарная ты нахалка.
- Пока не началось, схожу носик припудрю, ладно?
- Будто это поможет. Ты себя видела вообще? Эти мешки под глазами, кожа, будто тебе не тридцать, а все пятьдесят. Ты что запойная что ли? Хотя в данных обстоятельствах это в кой-то веки даже уместно. И волосы собери. Патлы, будто только вылезла из постели. Стыдно за тебя перед людьми.
Стиснув зубы, Джен отвернулась и двинулась к выходу, прилагая все силы, чтобы не броситься бежать или не разреветься прям в зале. Матушка в своем репертуаре. Бессильная злость рвалась из груди сдавлеными рыданиями. Хотелось все бросить и позорно сбежать в машину, после чего вдавить газ в пол и больше никогда в жизни не видеть этих людей. Вычеркнуть этот день и эту семью навсегда, не допуская впредь даже мысли об их существовании. Лучше бы мать померла, вместе с отцом. Глотая истерику, барменша выскочила на воздух и, быстрым шагом завернув за угол, прислонилась к стене. Легкие ныли, отчаянно пытаясь получить хоть толику кислорода сквозь сжавшуюся гортань. Хватая ртом воздух, Мёрдок попыталась поджечь дрожащими пальцами сигарету, но пляшущий огонек никак не хотел соприкасаться с едва тлеющим огоньком.
- Блядь! Чтоб тебя!