Его шаги гулко звучали в пустоте галереи, что вела к Малому залу, где сегодня должно было состояться заседание Регентского совета. День вопросов, обсуждений, споров и решений. Одно из них было особенно важно для Генриха Торвина. Он ничем не выдавал своего волнения и заинтересованности, пряча их за привычной императорскому двору лисьей улыбкой.
- Ваше Величество.
Почти у самых дверей Хэл на мгновение замирает. В зал входит Дайна в сопровождении своего отца и его, купленного со всеми потрохами, прихвостня. Принц почтительно кланяется вдове Императора, кивает Меркурию и Кирнетти в ответ на их приветствия. У него еще достаточно шагов, дабы пропустить их вперед, но сохранить свое место. Как и скрыть секундную заминку, не связанную с ними, но с тем, кого там нет и никогда уже не будет.
Он не успел... Все еще не успел привыкнуть к тому, что в Малом зале не будет брата. К тому, что Императорский совет стал Регентским. При жизни Вольфганга его младшему брату порой казалось, что императора как-то уж слишком много в его жизни: приказы, распоряжения, наставления, ожидания. А теперь... Теперь ему его не хватало. Без самых простых вещей, которые казались обыденностью: смех, прикосновение, взгляд, в мире Генриха образовалась пустота, которую не заполнить, как ни старайся. Вольфганг был не только Императором, не просто братом, отцом и наставником. Он был тем, кто верил в него, как бы сильно Хэл ни ошибался, как бы ни оступился. И эта вера давала силы. А теперь его нет...
Торвин делает шаг, переступая порог Малого зала и тут же окидывает взглядом тех, кто уже успел занять свои места. Его мать. Она приковывала к себе всеобщее внимание. Когда-то сердце Хэла при встрече с ней замирало от восторга. Хельга была прекрасна, властна и недоступна. С годами красота увяла, что лишь подчеркнуло прочие качества. Так с ветвей яблонь облетают цветы, обнажая сильные ветви. Подойдя к Императрице-матери, принц склонился в поклоне, целуя ее руку. Будь они теперь наедине, он спросил бы о ее здоровье, как должно учтивому и любящему сыну, но теперь вопросы неуместны и потому, все, что он позволяет себе, это официальное:
- Ваше Величество, - и чуть тише, на уровне выдоха, что прикасается к коже ее руки, - Матушка.
Выпрямившись, Генрих переводит свой взгляд на нового Верховного Хранителя. Ставленник его матери старается держаться с хладнокровным достоинством, но у принца зоркий глаз и достаточно опыта в подобных делах, дабы уловить в его сдержанности волнение первого заседания.
- Ваше Святейшество, - принц склоняет голову, позволяя губам дрогнуть в намеке на ободрительную улыбку. С Кохом и Вольбрехтом он обменивается легкими кивками головы, после чего занимает свое место за столом, что более всего напоминал шахматную доску. Генрих садится в кресло по правую руку от Матиаса. Его поза расслаблена, на губах улыбка - Арионский лис готов к партии, не без любопытства (впрочем, хорошо скрытого) наблюдая за расстановкой фигур.
Взгляд принца задерживается на Ренуаре. Некогда любимец дядюшки Роберта, ныне занявший его место, сегодня он - вестник тревоги для семьи наместника Сольнмарка. Хэл ничем не выдает своего знания, кивая в ответ на приветствие Главнокомандующего. Вестника не судят за его вести.
Когда в зале появляются наместники Фонтейн и Сильверторн, Генрих кивает обоим. Фонтейн - смесь амбиций и возможностей для их удовлетворения. Сильверторн - не менее амбициозен, но чуть более нетерпелив, что доказали недавние события, один из непосредственных участников которых аккурат входил в зал.
Принцу Скаю его дядя улыбается чуть теплее, чем прочим в этом зале. Когда их взгляды ненадолго встречаются, Хэл понимает - в юноше что-то изменилось. Пойдут ли эти изменения на пользу? Время покажет.

Отредактировано Heinrich Thorvin (2026-05-13 11:16:25)

Подпись автора

Ты думаешь, свет — это истина, да?
Но свет только слепит, я — дарую глаза!ава Лисичка

Серебристый плащ тяжелыми складками спадал с плеч поверх темно-красного одеяния из дорогой ткани, расшитой золотой нитью вдоль рукавов и ворота. На груди и у плеча поблескивали золотые застежки, перекликаясь с массивными кольцами почти на каждом пальце. Даже без герба и цветов Драская в нем легко читалась южная знать: любовь к золоту и нарочито дорогим деталям. В одной руке Фонтейн держал свернутый свиток, лениво постукивая им по ладони.

Он входит в зал и мгновенно заполняет собой комнату: по-южному светящийся, точно добрый дядюшка с широкой улыбкой и тягой к роскоши, Леонардо Фонтейн направлялся к своему месту уверенными широкими шагами - прямиком к креслу по ту сторону стола, где сидел еще недавно нелюбимый им северный жук Фалкернат, ныне казавшийся предпочтительнее старой драконьей жабы в окружении подхалимов.

При росте под два метра Фонтейн скорее сошел бы за постаревшего воина, нежели опасного политика. Быть может, когда-то он действительно был прекрасным офицером, но ныне то давно уже никто не помнил, зная наместника за крепкую хватку и целеустремленность, благодаря которой Драская, несмотря на болота и сухие степи, стала одной из богатейших провинций.

Приблизившись к столу, Леонардо остановился ровно настолько, насколько того требовал этикет. Склонив голову перед Хельгой Торвин в учтивом поклоне, наместник позволяет легкой улыбке коснуться губ.
- Ваше Величество, - со всем присущим уважением он приветствует императрицу в первую очередь.

И только после позволяет себе перевести взгляд на вдовствующую императрицу – Дайну Фалькернат. Он кланяется ей также, как и императрице-матери, хотя в движении и чувствуется мягкость. От его взгляда не ускользает траурный наряд, легкая бледность и искренняя скорбь. Дайна выглядела человеком, которому претили подобные собрания, но статус обязывал ей быть именно здесь в этот час.
- Ваше Величество, - Леонардо чуть задерживает на ней теплый взгляд, а после выпрямляется.

Он скользит взглядом по залу неспешно, не задерживаясь  больше ни на ком, кроме одного человека – Меркурии Фалкернате. Годами они смотрели друг на друга с одинаковым упрямством двух старых политиков, и, казалось бы, эта неприязнь должна была крепнуть с годами все сильнее.  Но Леонардо был человеком практичным и раз уж за столом все давно оказалось поделено между сторонами, выбирать  приходилось меньшее из зол. И Меркурий Фалкернат сегодня вполне мог сыграть на руку планам Фонтейна.

Пройдя ближе, он широко улыбнулся, словно встретил старых друзей, а не людей, которые годами с удовольствием бы вцепились друг другу в глотки при первой же возможности. Он занимает место рядом с наместником Морнфейга с той непринужденностью, которую, пожалуй, мог позволить себе только он.

Он вернулся в Соларум на рассвете.
Город только просыпался, - где-то внизу, за стенами сердца Империи, уже гремели первые повозки, разносчики выкрикивали свежие новости, стражники менялись у ворот. Но здесь, во внутреннем дворе императорского дворца, было тихо. Только ветер гулял по пустым переходам, да где-то вдали далеко хлопали ставни.
Скай спешился и замер.
Вокруг белый камень, отполированный годами и дождями, высокие шпили, уходящие в бледное октябрьское небо, статуи древних, смотрящих на него с высоты своих пьедесталов. Все такое же, как пять месяцев назад. И все - чужое.
Он привез то, чего не ожидали. То, что должно было стать его оправданием за собственное существование перед этим городом, перед Советом, перед императрицей-матерью, которая смотрела на него холодными глазами.
Он вошел в Малую опочивальню. Поклонился - ровно, без подобострастия, как учила мать, когда он был еще ребенком и не понимал, зачем кланяться тем, кто смотрит сквозь тебя. Теперь понимал. И все равно кланялся.
А после начал говорить. О Севере. О ярлах, которые не хотят ни войны, ни мира. О сигериле, который Рагнар держит как козырь. О том, что Эйрида, - ненадежный союзник, но другого нет. О том, что Империя теряет время, а Север - терпение.
И только после о Долине Костей. О пещере, скрытой среди скал, куда не ступала нога человека - по крайней мере, так считалось.
И о яйцах.
- Находка за мной,- лжет он, глядя прямо в глаза императрице-матери.
В подтверждение - письмо. Люцианы. С ее подписью. С ее словами: «все так, как говорит брат».
На мгновение ему показалось, что императрица-мать смотрит на него с неким прищуром, не так, как на негодного мальчишку в саду императора. А на того, кто смог удивить:
- Хорошо,- сказала она наконец, - Я распоряжусь.

Ни «спасибо». Ни «ты сделал невозможное». Ни даже «молодец». Просто - «хорошо».
Скай вышел в коридор и остановился, прислонившись спиной к холодной стене.
Пять месяцев. Пять месяцев его жизни в шаге от гибели, - все это превратилось в одно короткое слово, сказанное холодным, как прежде, голосом.
Он думал о лесе, где его подстрелили. О провидце, чье лицо в последний миг не выражало страха, - только удивление. Словно старик всегда знал, чем это кончится. Думал о Люциане. О ее руках, которые гладили его лицо, стирая грязь и кровь. О ее шепоте и о том, как она сжигала его плащ в камине, заметая следы.
Он думал о Совете в Нортхейме. О Рагнаре Торгейре, который диктовал условия, будто Империя уже проиграла. О ярлах, смотревших сквозь него, как сквозь пустоту. И теперь, - все это здесь. В этом городе, где мраморные полы стерты тысячами ног, а стены помнят каждое его унижение.
Завтра, - Регентский совет, где ему снова предстоит говорить обо всем.

Он вошел последним.
Малый зал уже гудел, не голосами, нет, здесь никто не повышал тона без нужды, -  напряжением, запахом дорогого воска и чужих амбиций.
Замер на уважительном расстоянии от регентского совета и поклонился. Хельге - чуть глубже, чем остальным, потому что статус неоспорим. Дайне - сдержанно, без лишнего, потому что ее траур не требует слов. Остальным, - кивком.
Хельга подняла взгляд на него. Знак начинать.
Голос ровный, без надрыва. Слова, - выверенные, без лишних украшений.
О Севере. О ярлах, которые не хотят ни войны, ни мира. О сигериле, который Рагнар Торгейр держит как кость в горле, огрызаясь на предложения Империи. Об Эйриде Торнсей, как о ненадежном союзнике, без которого не обойтись.
О своих ошибках. О том, что не смог добиться от восточных ярлов ничего, кроме обещания подумать. Что сделка не заключена. Что Север не сломлен, но и не един.
- Я не привез покорности,- голос ровный, без вызова, - И не привез ультиматумов. Я привез слово о том, что Йортунн больше не будет молчать. Но это не значит, что он готов воевать. Это значит, что он хочет, чтобы его услышали. С ним можно договариваться. С ним можно торговать. Но делать вид, что он все еще покоренная провинция, - значит толкать его к войне. Мой отец, император Вольфганг, еще при жизни возложил на меня ответственность за Йортунн. Я дал слово - не допустить войны на Севере. Я его сдержал. Но если Совет сейчас сделает неправильный шаг - война станет неизбежной.
Мужчина глубоко вздохнул. Ему было проще среди  северных варваров, ведь они были куда более читаемыми, чем имперский совет. На мгновение он поджал губы, а челюсть напряглась, прежде чем Скай продолжил:
- А потому, пользуясь правом наместника Йортунна, данным мне, - и правом человека, который сделал то, о чем его просили, и вернулся с ответом, - я хочу просить у Регентского совета.
Хельгейр - восточные ворота Йортунна. Порт сейчас находится под управлением Империи. Я прошу передать Хельгейру право на часть портовых сборов и управление. Чтобы у них был не просто выход к морю, а реальный доход от торговли.
Исвик и Фьелдгрим нуждаются не в солдатах, - в сельхозниках и технологиях, чтобы его поля кормили людей.
Я прошу распространить на Йортунн имперские стандарты. Порт, сельхозники, лес, дороги, - то, что давно есть в других провинциях. Не как плату за верность. Как вложение в мир. Как то, что свяжет Йортунн с Империей крепче цепей, налогов и угроз.
Он не стал примыкать ни к Хельге, ни к Меркурию. Его место нашлось рядом с Генрихом.

Подпись автора

одела люсь

Ренуар слушал эту многоголосую имперскую увертюру с едва заметной, почтительной полуулыбкой, которая могла сойти и за мягкое одобрение, и за глубокую скорбь по поводу царящего в зале разлада. Когда Скай занял свое место возле Генриха, главнокомандующий проводил его долгим взглядом. На столь молодого юноши, свалили такой груз ответственности, у которого не так уж много опыта в дипломатии. Резкий выпал Аларика Вольбрехта, плеснувший в душный воздух зала чистой, несдержанной агрессией, заставил Ренуара лишь сокрушенно и едва уловимо качнуть головой, словно его искренне ранила эта грубость между соратниками. После чего главнокомандующй сам начал говорить. Ренуар мягко положил ладони на тяжелое дерево стола и заговорил. Его голос, бархатистый, лишенный малейших признаков раздражения, обволакивал зал.

— Достопочтенные Аларик и Кох, ваша преданность безопасности трона воистину не знает границ, и мы все безмерно ценим ту бдительность, с которой вы охраняете покой Империи в столь смутные времена. Однако не стоит путать юношеский идеализм и искреннее стремление исполнить волю императора с умыслом против короны, ведь Его Высочество Скай проделал колоссальный путь и проявил мужество, открыто признав свои неудачи перед лицом Совета, что само по себе требует немалой отваги.

Ренуар повернулся к принцу, и в его глазах отразилось такое глубокое, искреннее сопереживание, словно он один в этом зале понимал, как тяжело приходится молодому человеку под грузом непомерных ожиданий.

—  Ваши предложения касательно дорог, имперских стандартов и аграрной помощи двольно благородны, и я, как человек, видевший немало разрушенных войной провинций, всем сердцем разделяю ваше стремление удержать Север от опрометчивых шагов с помощью созидательного труда, а не только лишь силой оружия.

Главнокомандующий сделал короткую паузу, после его взгляд стал более серьезным. Он понимал, что нужно подкупить ярлом, хотя бы часть. Но сейчас угроза куда хуже была на западе, им придется туда вкладывать много денег.

— Но именно потому, что на кону стоит мир, мы обязаны действовать как разумно, а не как просители, отдающие ценнейшие карты до начала торгов. Мы не можем инвестировать огромные средства казны, о которых совершенно справедливо напомнил лорд Кирнетти, в инфраструктуру края. Намерения Его Высочества чисты, но предложенная им дорожная карта превратит Империю в донора для региона, который до сих пор не гарантировал нам ни бесперебойного транзита сигерила, ни окончательного усмирения воинственных ярлов.

Ренуар сделал очерезную маленькую паузу осматривая всех, ему ещё нужно было озвучить вопросы военного совета. Там они не только связаны с Севером, но и Западом. Где все могло выйти из под контроля в любую минуту. Слома Ская имеют смысл, но это сейчас совсем не во время.

— Посему мое решение по проекту в его текущем виде — против. Однако я предлагаю не отвергать порыв принца, а внести существенные изменения, которые защитят наши интересы. Империя готова начать поэтапное внедрение стандартов, ремонт дорог и отправку аграрных специалистов в Исвик и Фьелдгрим, но только в качестве прямого и симметричного ответа на конкретные шаги со стороны Йортунна. Но и сначала нужно решить проблему на Западе

Он немного задумался, как правильно подать информацию о Тандридис Торвин, возможно Ренуар сейчас вызовет возмущение о её мужа, который входит и находится на совете. Но этот момент в любом случае нельзя было отпускать, от чего его голос стал ещё серьезнее. Главнокомандующий прекрасно понимал, на какую опасную территорию он сейчас ступает, и как сильно его следующие слова ранят человека, сидящего с ним за одним стола

кубик на харизму

[dice=23232-1:20]

Отредактировано Renoir Turnwell (2026-05-29 18:18:09)

Подпись автора

Inside every one of us, a shadow side I call it my better side

Hey, I'm not okay I like the darker side of me, that part of me
Comes out to play when I'm with you, you

Скай слушал молча. Даже когда Вольбрехт бросил ему в лицо обвинение в измене, на лице наместника не отразились подлинные чувства, лишь чуть нервно скользнет указательный палец о большой. Не сказать, что он не ожидал этого. Но резануло по нутру принца.
Предательство. Предать столь просто. И тем не менее, он все еще отвечал перед Империей за свои решения, а не перед Йортунном.
Жесткость, прозвучавшие в голосе главы «Солнечного щита», была лишь первой нотой в симфонии недоверия, которая неизбежно должна была прокатиться по этому залу. Следом зазвучал Ренуар - мягко, бархатисто, почти сочувственно, но от этого не менее холодно. Речь о поэтапном внедрении в обмен на некие гипотетические шаги Севера была красивой оберткой для все того же старого принципа: «сначала вы, потом мы».
А затем взял слово Леонардо Фонтейн. Ская едва заметно вскинет брови от неожиданного заступничества. Но, слушая теплую речь наместника Драская, он быстро понял: Фонтейн защищал не столько его, сколько собственную позицию, ища монету, которую можно будет выгодно разменять в ходе этой партии.
Дождавшись, пока эхо последних слов утихнет, Скай выпрямился. Когда он заговорил, в его голосе не было ни юношеской горячности, ни заискивания. Только усталость объяснять очевидное.
- Лорд Кирнетти, - его взгляд нашел казначея, - Позвольте внести ясность, потому что, кажется, меня неверно истолковали.
Он позволил себе короткую паузу, тем временем вобрав в грудь воздуха.
- Я не просил Совет выделить на это мешки с золотом из столичной казны. Я просил разрешить Хельгейру распоряжаться частью сборов с порта, который находится на его же земле. Просил разрешения применить в Йортунне те же законы и стандарты, что уже работают в других провинциях. Все, что нужно для их реализации, - не золото Соларума, а политическая воля этого совета. Разрешите ярлам самим кормить свои земли, и они сделают это. И ответ на ваш вопрос прост: Соларум получит все то же самое, что получает с других провинций. И, что немаловажно, отсутствие необходимости вводить туда легионы и тратить те самые военные расходы, о которых вы так печетесь. Мы не разоряем казну. Мы даем Северу шанс заработать на все это самому, под имперским флагом и по имперским законам. Разве не в этом суть Империи?
Во взгляде на мгновение окостенело нечто отцовское, выдающая кровь дракона, что текла и в его жилах.
- Командор, я не буду спорить. Да, я забрал тотем Дорума из столицы без разрешения. По букве закона - украл. Я признаю это прямо здесь и сейчас, перед лицом Совета и Ее Величества, - мужчина перевел взгляд на императрицу-мать, - Я украл его, потому что тридцать лет этот трофей напоминал Северу, что они - побежденный враг, а не провинция Империи. Пока Дорум стоял здесь, никакой мир был невозможен. Теперь он в Нортхейме. И впервые за тридцать лет ярлы сели за стол переговоров.
Он повернулся к Ренуару, и голос его стал чуть суше.
- Если Совет сочтет это изменой - я отвечу. Но этот камень стоил нам шанса на мир. Без него разговор с Севером был бы невозможен.
Принц перевел дух, прежде чем добавить:
- И я понимаю, что одной кражи недостаточно, чтобы Совет мне поверил. Я привез больше. Кое-что, что могло бы перевернуть расклад сил в нашу пользу на поколения вперед. Но я не могу говорить об этом здесь и сейчас - потому что это не моя тайна, и не мне решать, когда ее раскрыть. Скажу лишь: то, что я сделал на Севере - лишь малая часть того, что я готов сделать ради этой Империи. Если Совет даст мне шанс.

[dice=21296-1:20]

Подпись автора

одела люсь

Лицо Врантора – непроницаемо; только лёгкая полуулыбка, которой он сопровождает каждый Регентский совет, выдаёт его предельное внимание к происходящему; Врантор наблюдает за молодым наместником Йортунна и небрежно перемалывает в жаровнях мысль – насколько сильно ему плевать на Ская Корбена? Было время, когда Сильверторн думал: перед ним – будущая ценнейшая валюта в сокровищнице его семьи, будущий отец его внуков, ещё один гарант лояльности со стороны королевской семьи; было время, когда Скай Корбен целовал руки его единственной дочери и уверял – в неизбежности их брака.

Но молодость лиха – и, бесспорно, глупа.

Гордыня Сильверторна побеждает здравый смысл; Врантор хмыкает и отворачивается, отстранённо выслушивая страстный монолог бастарда.
Йортунн, по большому счёту, был безразличен наместнику Вальгравии; его земли не имели с Севером общих границ, между ними нет налаженной торговой сети; да, кое-что из Йортунна прибывает в столицу провинции, но это  - для казны наместника совершенно незначительно. Врантор взвешивает силы, не торопится вступать в дискуссию и выражать своё мнение; пусть выскажутся все, пусть выдадут себя – чем быстрее, тем лучше. Ренуар призывает Совет воздержаться от опрометчивых решений; Аларик – дерзко вписывает имя Ская в один ряд с изменниками Империи; Фонтейн – кланяется всем и вместе с тем – никому. Скай напряжён и, очевидно, зол.

Но когда слово берёт кузен, Врантор заметно оживляется; позиция Генриха для него – как стрелка компаса: может задать единственно верное направление или от него же отвлечь. Принц разумен, его политика зиждется на созидании, а не на войнах, коих Генрих повидал.

Всё что они все говорят, конечно, имеет смысл.
Однако наместник Вальгравии никому не даёт вторых шансов.

- Достопочтенные члены Совета, - неспешно начинает свою речь Врантор, когда Генрих присаживается рядом. – Вопрос политического статуса Йортунна давно довлеет над нами, как бы мы не пытались этого отрицать. Но что ещё важнее – каков моральный статус этого вопроса, и каков выбор – продолжать выкачивать из северных земель необходимые ресурсы, наблюдать за тем, как истощается Йортунн нашими стараниями…или оказать посильную поддержку тем, кто протянул руку в надежде на помощь? Отрубить эту руку – значит, отказаться от возможности проявить милосердие. Так ли мы жестоки? – Сильверторн обводит взглядом всех присутствующих за столом. – Однако же я хотел бы вернуться к самому началу – к истории принца, рассказанной с таким чувством. Очевидно, что Его Высочество всей душой болеет как за дела Империи, так и за интересы Йортунна, - в полоборота наместник кивает принцу, как бы выражая тем самым крайнюю степень восхищения. – История…В ней что-то не даёт мне покоя, - Врантор тянет, как бы в нерешительности, наслаждаясь собственными паузами. – Возможно ли – я лишь предполагаю такую возможность! – что долгое пребывание в северных землях стало камнем на чаше весов Его Высочества? Возможно ли, что за предложением принца Ская скрываются благие намерения, всего лишь слегка – приправленные интересами ярлов? Мне очень хотелось бы принять каждое сказанное слово принца на веру и поддержать его сегодня. Но… - Врантор чуть улыбается, задумчиво склоняя голову. – Я лишь прошу Совет прислушаться к моим доводам. И внимательно оценить потенциальную опасность сыграть на чужом поле - и проиграть.

на харизму
[dice=36784-1:20]

Меркурий пережил не один десяток Советов, но впервые присутствовал на подобном сборище в качестве дедушки нынешнего императора, на которого лиловым глазом косили почти все присутствующие – от других наместников, то высших сановников и, конечно, Хельги. Само собой, она заняла место так, чтобы все понимали, за кем тут последнее слово. Само собой, они с дочерью сели напротив, остальные распределились так, чтобы можно было вычислить главные полюса тяготения. Врантор тянулся к Генриху, Ренуар явно занял нейтральную позицию, а вот Леонардо Фонтейн, вдруг оказавшийся ближе, чем когда-либо раньше, удивил. Недостаточно, чтобы проявить это внешне, но мысленную зарубку наместник себе сделал.
Дальше пошло по накатанной: Кирнетти зубами вцепился в монеты, принц храбрился, Аларик с Кохом полыхали праведным гневом, Тарнвелл артачился, Врантор по привычке шатал избу, Фонтейн с западным изяществом увернулся от удара. Какой-то интерес вызывал, разве что, наместник Сольнамарка и, парадоксальным образом, его собственная дочь.
"Умница, но в следующий раз подумай лучше", – он одарил Дайну теплым взглядом, затем взглянул на любимого родственника и как бы между делом уточнил.
— А что, у нас есть наместники, которые не учитывают интересы своих провинций? – Фалькернат вздёрнул бровь, после чего вернул своё внимание собравшимся. Эти их с Сильверторном душевные перепалки давно стали притчей во языцех.

— Я не вижу смысла судить принца за то, что он в свои годы смог здраво оценить ситуацию и принять свое первое осознанное политическое решение. Да, мы с вами нашли бы другие варианты, но молодость, как известно, недостаток, который быстро проходит. Меня скорее беспокоит то, что из хранилища можно вот так просто что-то вынести. Не лучше ли заняться этим вопросом? – он задумчиво склонил голову, оглядел присутствующих и на этот раз обратился напрямую к новому наместнику.
— Уверен, мы не собираемся кого-то прикармливать, портить или бить палкой, поэтому я прошу Совет простить мне стариковское желание узнать, с чем Его Высочество всё-таки приехал, – то самое Высочество, который не запросил никаких справок у Морнфейга, кровно заинтересованного в торговле с Йортунном.
— Правильно ли мы поняли, что состоялся совет ярлов? От кого исходила инициатива ввести все те меры, о которых Вы, принц Скай, здесь говорите? Какова была реакция ярлов? Поступали ли ответные предложения и запросы от ярлов? Каким Вы нашли распределение сил в Йортунне – ярлскона Нортхейма сможет удержать в узде "несчастных северян", если потребуется? Как проявил себя Аскон, заходила ли речь о сигериле, если сделка обсуждалась, то почему не была заключена? – кажется, они стали забывать, как проходили нормальные советы прежде, чем из казны выделяли хотя бы медяк. Ничего, вспомнят.
— Правда ли, что в Асконе желают войны, а во Фьелдгриме голод? – он очень надеялся, что мальчику хватит ума воспринимать это как боевое крещение, а не личные нападки со стороны противного деда.

— Глобально мы говорим о том, чтобы сделать взаимодействие с Йортунном более цивилизованным, потому что они уверены, что их 30 лет держали в небрежении. Законы. Дороги. Образование. Общая история и местная, родной язык и язык Империи – необходимый набор инструментов, доступных любой провинции, странно их этого лишать, – Меркурий обвел взглядом аудиторию.
— Новый ярл Хельгейра разумный молодой человек, он ищет выгодной сделки. В противном случае, на него надавит Аскон и мы получим врага у ворот. Отдать Хельгейру часть доходов с порта – разумная мера. Пересмотреть размеры налогообложения, чтобы Йортунн кормил себя сам – тоже. Это долгосрочные инвестиции – на примере Хельгейра и Исвика мы видим, что они окупаются. Задача наместника данном контексте донести, что это не подачка, за которую потом сдерут три шкуры, и что с мятежными ярлами лучше разобраться сородичам до того, как они организуют маленькую освободительную резню, – он улыбнулся принцу напоследок и затих.

[dice=36784-1:20]

Подпись автора

Old but gold
Жду среднего сыночку