Родственные связи

Все известные родственники

Ульфрик Корхонен, 55 - отец, вождь хирда и правая рука ярлсконы
Хьердис Корхонен, 53 - мать
Хакон Корхонен, 32 - младший брат, хирдман ярлсконы. Женат на Астрид Хавидоттир, дочери главы хирда ярла Аарне
Торир Корхонен, 29 - младший брат, следопыт в хирде
Урса Корхонен, 20 - младшая сестра
Племянники и племянницы от братьев
Фрейдис Корхонен, урожденная Форсбек, 30 - жена, младшая сестра Вальгарда, ярла Исвика

О персонаже
Род Корхонен не отличался известностью, чтобы о них слагали песни, и никогда не был мягким. Им есть чем гордиться, но они гордятся этим тихо, держа ответственность на своих плечах. Все были всегда при деле — одни служили, другие держали дом, третьи с малых лет учились жить так, чтобы их имя не было пустым звуком.
Альрик родился первенцем в семье Ульфрика Корхонен за год до событий, что изменили уклад Севера. Его отец уже долгие годы служил хирдманом конунга Йортунна, был всегда рядом с ним, с ним он и отправился воевать. Первые годы жизни Альрик рос без отца. Он не помнил его лица так ясно, как хотел бы, и знал о нем прежде всего из рассказов матери. Из них он впервые услышал о долге, о чести, о том, что имя рода держится не на крови, а на поступках. Пять лет его детства прошли под знаком тревоги: Север жил в крови, потерях и дурных вестях. Ульфрик вернулся незадолго до падения Йортунна и успел вывезти из-под удара младшую дочь конунга и ее мать, и лишь после вернулся в Нортхейм, ждать, когда истинные правители вернутся на эти земли и оберегать их.
За те года, что Торнсей не были в Нортхейме, жизнь Корхонен налаживалась. Ульфрик восстановил крепость стен дома. Хьердис хранила домашний очаг. Маленький Альрик с ранних лет стал опорой, и когда родились его младшие братья помогал семье. С момента возвращения отца с войны он учился стоять подле него. Рано понял, что сила держится на людях, верности, порядке, который не терпит слабой руки.
Когда Фрейдис Торнсей, жена павшего конунга, вернулась в Нортхейм, Ульфрик первым поддержал ее становление. Альрик был рядом с отцом в тот день. И все последующие. Как и была рядом со своей матерью Эйрида. Обучаясь у своих родителей, они взрослели рядом, нередко тренировались вместе, слушали одни и те же легенды, обучались письму. Он не щадил ее на тренировках, не говорил с ней снисходительно, не делал различий. Между ними довольно рано возникло доверие, которое в какой-то момент переросло в нечто, чего будучи мальчишкой он не понимал. Но об этом он не говорил никому. Свою детскую влюбленность нес молча, упрямо, не надеясь на ответ. Просто был рядом, слушал, поддерживал, тренировал. Когда он узнал о ее беременности — отступил. Понял, что между ними точно не может быть ничего и хотел сберечь то, что уже было. Оставил при себе старую связь, сохранил свое место рядом, желая больше быть ее другом, союзником и соратником, служить, как его отец когда-то служил ее отцу.
Отец учил его как строить людей, удерживать хирд, видеть слабость, требовать, быть не просто жестким, но справедливым. Юность закалила все то, что было заложено в нем с самого детства. Он вырос прямым и открытым человекам, не любящим лесть, говорящим правду.
С годами Альрик все увереннее входил в дела хирда. Вскоре начал сам отдавать распоряжения, следить за порядком, разбирать споры. Он цепко учился видеть людей, обращать внимание на слабость духа, усталость или затаенную злобу. Ульфрик ожидаемо продолжил возглавлять хирд, когда управление ярлством перешло Эйриде, а Альрик стал его правой рукой.
В двадцать пять лет он женился на Фрейдис Форсбек, младшей сестре ярла Исвика. Он повстречал ее на одном из собраний ярлов, попросил дозволения у своего отца и ее брата, и вскоре они обручились. Между ними никогда не было громких признаний, но в доме всегда царило уважение и чувство безопасности для них обоих. Через год после свадьбы у них родился сын — мальчишка крепкий, упрямый, с тем же тяжелым корхоненским взглядом, что когда-то достался самому Альрику от отца. Он и воспитывал его так, как растили его самого, учил держать слово раньше, чем меч. Альрик, глядя на него, впервые понял, что чувствовал когда-то его собственный отец, возвращаясь с войны к маленькому сыну, которого почти не знал.
Корхонен — одна из самых верных Торнсей семья в Нортхейме, но эта верность не похожа на покорность. Альрик всегда прямо говорит ярлсконе, если считает что она не права. Он один из немногих, кто способен на это.

Навыки
Владеет одноручным мечом в связки со щитом — его основная боевая пара. Хорошо обращается с секирой и копьем. Бьется расчетливо, без горячности, достаточно хладнокровен. Не уступает и в кулачном бою. Хорошо обучен тактике — Ульфрик с детства передавал ему все, что знал сам. Умеет читать местность, выбирать позицию, строить людей под задачу. Понимает, когда нужно дать бой, а когда увести хирд, чтобы не положить людей понапрасну. Знает дружину изнутри: помнит каждого по имени, знает, кто на что способен, кому можно доверить разведку, а кого лучше держать в строю. Отлично обучен верховой езде, привычен к долгим переходам. Обращается с лошадью как с напарникам. Обучен письму, знает язык империи. Чтит старых богов, но без показной набожности. Обряды соблюдает, как соблюдал их отец, — спокойно, по обычаю, без лишних слов.

Артефакты
Кусок зонара - осколок артефакта, 30 лет назад артефакт служил для зонирования поля боя и создания анти-магического купола. Не имеет оригинальных свойств. Просто реагирует на магию, оповещая о использовании чародейства.

Дополнительно
Плечи увиты татуировками в йортуннском стиле.
Коллекционирует зубы хищников.

Пробный пост

Пост

Руки Маршала дрожат, когда он, набрав в ладони воду, утирает лицо и влагой собирает волосы. Потемневшая от времени раковина так близко, что, казалось бы, так немного надо, чтобы коснуться ее борта лбом. Мужчина ловит равновесие об раковину, а второй рукой держит пряди опущенных волос под затылком так, словно ему это помогало сдержать себя. Но невооруженным взглядом видно, как подрагивают и двигаются не в такт дыханию плечи, сводимые мышечным спазмом. В его покоях темно, несмотря на то, что Манта выбрал одну из самых светлых и высоких комнат в келье, последнюю неделю шторы задернуты и только тонкая линия света падает на худую гибкую спину, согнутую над раковиной. Теплом жжет свежий ожог клейма на плече, оставленный совсем недавно. Каждое движение причиняло дискомфорт. Бывшему врачу кажется, что стрелы боли от раненых мышц тянутся сквозь плечевой пояс, обвивают шею, грудь с просветом реберной клетки под светлой кожей. Каждый вздох кажется невыносимым, ненужным, дыхание замирает, будто бы надеясь, что больше не придется, но Маршал вынужден вновь вздохнуть полной грудью.
Десятый день отказа от оланзапина.
Его сводит новой судорогой, а Маршалу стоило приложить недюжее усилие, чтобы взять себя в руки. На тяжелом выдохе он вскидывает глаза, где на мутноватом стекле на него смотрят почти пустые глаза того, кем он не являлся, и до последнего отмахивался, не признавая за собой слабость. Ведь он же Маршал. Лучший из лучших.
Рану, забинтованную бинтом с антибиотиками, накрыл рукав белоснежной рубахи, - нарциссическая натура требовала поддержания статуса даже на территории монастыря, пусть и поддержание образа осложнялось бедственным положением человечества после конца света.
Его тянет к земле, и некогда гордо вскинутый подбородок ныне склоняется к груди. Он смотрит сквозь немногочисленных жителей их небольшого поселения на территории монастыря. Перед ним бережно склонившись отступают монахини с покрытыми вейлом головами, а Манта оглядывается в другую сторону, словно загнанный зверь, ожидающий нападения.
Но яркое солнце озаряет весеннюю землю с зеленой, кажущейся после тяжелой зимы такой неестественной, чужой. Мир никогда не станет прежним, это было угодно Богу за грехи всех и каждого. Его самому приходится стискивать до боли кулаки, чтобы принять новую реальность, пусть и сама суть Манта сопротивлялась.
Община росла, приобретала не только право на существование, но и смысл. Он угадывался в проникновенных проповедях, в словах Того, кому верят, тихому голосу, чьими устами сами силы свыше глаголет о спасении. Лишившихся надежды привлекали сладкие речи, и то, что в них верит и сам Маршал – пугало мужчину.
*
Он сдается, теряя нейтральное лицо, когда в спину в общей столовой летит миска с постной бурдой, - скромная пища объединяет и выполняет основную цель, - насыщение, а не пресыщение. Маршал вздрогнул от уже не горячей, но ощутимой температуры бурды, обмочившей ему чистые одежды, качнувшись скорее от неожиданности, чем от боли.
- Ох, ваше преподобие, - Маршал ловит на себе насмешливый взгляд, - Не задел вас? Вы целы?
Рыжих так мало, а рыжих с опущенными бородами, - еще меньше. Он смотрит на лицо в возрасте беспристрастно, но было что-то во взгляде самого Манта, что заставило замолчать его рядом стоящего приятеля. Рыжего звали Генри, на сколько помнил Маршал.
- Вам помочь? – к Марш кинулась одна из девушек, которую он в свободное время натаскивал по оперативному вмешательству. Полотенцем она вмиг предприняла попытку утереть беду с ткани, но креп из натурального материала безнадежно испорчен.
Всего несколько дней назад прошла официальное провозглашение приближенных к лидеру группы. Апостолы, нареченные самим Остином, заклейменные огнем и словом, преклонившие колени перед ним и при свете аварийного освещения.
Таинство, которое спазмом сводило Манта в плечевом поясе, вынуждало рукам дрожать, а мышцам напрягаться до болезненного тонуса. В отсутствии необходимой дозы оланзапина все тело хирурга было напряжено, как скрученная пружина, а голова горела, пульсируя от каждого удара заходящегося сердца. Он без слов, не отнимая своего взгляда, поддался ближе всего на пару сантиметров, когда в основной комнате, не скрывая свое присутствия, появился Гилберт и все склонили головы.
На фоне остальных Маршал кажется самым безопасным.
Лишь кажется.
*
Боль становится почти невыносимой, когда унижение нагоняет его через несколько часов, и только тогда в голове, было стиснутой до стона в одеяле, случилось прояснение. Ему нужно было лишь пара дней. Всего лишь пара дней, чтобы все спланировать. Маршал и раньше был нелюдим, сторонился скоплений людей, предпочитал находиться в келье или в будущей операционной, холодным голосом, белым росчерком в пространстве указывая, где должно находиться оборудование, столы, и освещение. Но в последнюю неделю он пропал с поля зрения окончательно, обнаруживаясь в неожиданных местах, то за улыбчиво-лживым разговором с Ильзой, то за тщательным аудитом складских помещений и распределении провианта, медикаментов, и других полезных вещей, добытых в вылазках. Пропустил ужин, сославшись на плохое самочувствие. На прием пищи не явился так же и Гени.
Вскрытая грудная клетка зияет иссечённой раной. Кожа на лоскутах была закреплена на ребрах, обнажая центр, бьющееся сердце. Крови почти не было, лишь зияли ровными краями срезанные ребра, опасно сжимающие легкие.
- Привет, приятель, - проговаривает Маршал, замирая над Генри в маске. Не для защиты «пациента», для собственной. Волосы собраны в тугой хвост, а одежда запахнута в халат, - Надеюсь, неплохо себя чувствуешь? Пришлось потратить драгоценные запасы анексата, чтобы ты не испытал болевой шок и пережил вскрытие.
Эмоций Маршала не видно, но мужчина готов был поклясться, что за маской увидел улыбку, и прикушенные в предвкушении губы.
- Что ты… - Генри бросил взгляд ниже, сердечко, кажущееся таким крохотным для такого здоровяка, начало быстрее биться, на столько, на сколько позволяла анестезия, - Какого черта.
- Только не кричи, Сил не хватит. А у меня – терпения. Поздравляю тебя, Генри.
- С чем? - слова давались ему нелегко.
- С тем, что ты стал моим первым пациентом спустя столько дней после конца света.