Родственные связи

Все известные родственники

Ближайшие родственники:
Генрих Торвин – отец, принц крови, наместник Сольнмарка
Тандридис Торвин – мать, леди Сольнмарка, дочь погибшего конунга Йортунна
Дитрих Торвин, Вильгельм Торвин, Аделисия Торвин, Кейлинн Торвин, Гарольд Торвин – младшие братья и сестры, лорды и леди Сольнмарка
Лавиния Торвин - первая супруга, мертва
Лианна Торвин - вторая супруга, леди Сольнмарка

Прочие родственники:
Вольфганг III Торвин – дядя, покойный император
Гарольд Торвин – племянник, император
Хельга Торвин – бабушка, регент
Закари Торвин – дядя
Филипп Торвин – кузен, погибший кронпринц
Артур Торвин – кузен, погиб
Люциана Торвин, Джилл Торвин, Тейт Дарман, Леон Харрис, Скай Корбен, Сигурд Торнсей, Сив Торнсей  – кузены и кузины
Эдмунд Торвин, Амелия Торвин – племянник и племянница

О персонаже
Максимиллиан Торвин соткан из долга, чести и верности семье. Он не делит мир на черное и белое. Его мир устроен гораздо проще — есть то, что он должен делать и то, чего делать не должен. Эта граница не нуждается в освещении моральными доктринами или религиозными догматами. Она выжжена в его сознании каленым железом воспитания, традициями и того самого груза ответственности, который он впитал с молоком матери — задолго до того, как научился ходить и говорить.

И Максимиллиан никогда не вписывал в это уравнение “хочу”.

Он оказывается облачен в чужие ожидания раньше, чем закутан в первую пеленку - этот незримый, но ощутимый груз, оказывается ближе к коже, чем любая одежда, иногда проникая под нее, сдавливая, не давая вдохнуть.

Но Максимиллиан принимает это как должное. Называться наследником имперского принца крови - это не привилегия. Это планка, которой нужно не просто соответствовать — а всегда быть выше нее.

Он всегда и со всеми предельно вежлив, учтив и хладнокровно спокоен. Это не маска — это панцирь, который сросся с телом настолько, что уже не чувствуется. Максимиллиан с детства знает, что за ним следят, его оценивают, к нему прицениваются — а значит, всегда нужно быть осторожным не только в выражениях, но и в действиях. Даже когда кажется, что он один в комнате, он знает: есть глаза, которые смотрят. Есть уши, которые слушают. Есть языки, которые перескажут.

Он растет ребенком вдумчивым, любопытным, открытым ко всему новому и не склонным к проказам — не по своей инициативе. Трудно быть страршим отпрыском в семье из шести детей и не оказываться ввязанным в неприятности. Максимиллиан чувствует ответственность за братьев и сестер, знает, что должен быть для них опорой и защитой — но никогда ничего им не запрещал. Знал, что бесполезно. Запреты рождают жажду нарушить запрет. Лучше уж они будут делать глупости, но под его присмотром — и всегда брал вину на себя, если кто-то из младших попадал под грозные родительские очи. Даже в ситуациях, когда его и близко не было рядом и он не знал о детских проказах — защищать и оберегать семью у Макса на уровне инстинкта. Настолько, что пробуждение Искры приходится на момент, когда брат разодрал коленку и, желая его успокоить, Максимиллиан отчаянно желал забрать его боль себе — и это у него получилось. До этого момента он не проявлял никакого интереса к магии (даром, что родители маги!), но после заинтересовался целительством. Он знает, что не может поехать в Черный Шпиль — как у наследника, его обучение уже расписано на годы вперед. Военное дело, право, история, экономика, языки — плотный график, в котором не было места для долгого отсутствия. Максимиллиан не привык просить ничего для себя — он никогда не требовал ни игрушек, ни породистых скакунов, но диковинной живности, осознавая, что все, что необходимо для жизни, у него и без того есть. Но желание быть полезным — семье и окружающим — сильнее принципов. Он просит родителей об обучении с наставниками по магии на дому и приезжает в Черный Шпиль только сдавать экзамены.

Максимиллиан просыпается с первыми лучами и ложится спать когда на небе мерцают звезды. Между этими двумя точками — шестнадцать, а иногда и восемнадцать часов непрерывной, часто изматывающей работы. Над собой. Над знаниями. Над телом. Над душой.

Его не пугает увеличенная нагрузка — он сам ее выбрал. Он сам подписался под каждым дополнительным часом тренировок, каждым внеплановым экзаменом, каждой бессонной ночью, проведенной за книгами или отчетом о хозяйственной деятельности. Он не жаловался. Не умел. Считал жалобы проявлением слабости, а слабость — непозволительной роскошью того, каким он должен быть.

Во многом ему помогает эйдетическая память — дар и проклятие, доставшееся ему с самого рождения. В детстве это не доставляло особых хлопот — мозг ребенка заточен под обработку новой информации, он впитывает знания как губка, не уставая. Но с годами невозможность что-либо забыть стала приводить к настоящей «перегрузке» сознания, выливаясь в хронические, изнуряющие мигрени.

Он помнит все — лицо каждого случайного прохожего, кроем уха услышанные разговоры, каждый болезненный момент семейных взаимоотношений, каждого, кого убил или приговорил своим решением.

И это, пожалуй, самое тяжелое бремя из всех, что он несет. Не чужие ожидания. Не долг перед короной. А память. Знание, что он никогда не сможет отдохнуть от прошлого, потому что прошлое всегда с ним — в деталях, в красках, в звуках и запахах.

По мере взросления, все больше погружаясь в дела провинции, Максимиллиан понимает, что не на все есть “хорошее” решение. Морально трудных решений куда больше и никогда, как бы не старался, он не сможет быть хорошим для всех. И Макс стремится поступать не хорошо, а правильно. Правильно — значит в интересах семьи. Правильно — значит с минимальными потерями для невинных. Правильно — значит, по совести. Но не по той романтизированной совести, о которой пишут в балладах, а по холодной, расчетливой, выстраданной совести человека, который видел цену компромиссов.

Максимиллиан правильный — до тошноты, до зубного скрежета — и за годы жизни он настолько привык быть таковым, что это не требует от него никаких усилий. Это стало для него столь же естественно, что и дышать. Результат ли то воспитания родителей, которые любили и наставляли сына в равной мере, не позволяя ему скатиться ни в избалованность, ни в озлобленность, или его собственной внутренней осознанности — возможно, все вместе.

Он привык делать то, что должно. И женится, впервые, в семнадцать, потому что так положено. Но брак этот нельзя назвать ни долгим, ни счастливым. Не проходит и двух месяцев, как супруга, отправившись по морю навестить родителей, попадает в катастрофу и умирает. Кто-то, несомненно, злорадствовал — такое драматичное пятно в “идеальной” жизни “идеального” наследника. Проходят годы, прежде чем родители организовывают ему новую помолвку и свадьбу с Лианной Дозмари.

Падение драконов — существ, о которых он часами мог говорить в детстве — могло бы быть для него личной трагедией потерянно детской мечты, если бы взгляды многих не оказались обращены на его семью. Ему от них — тошно, мерзко. Знает, о чем думают многие (ведь некоторые не стесняются делиться намеками вслух), но сам никак не комментирует. Потому что комментировать — значит вступать в диалог, а вступать в диалог — значит признавать их право обсуждать эту тему. А они не имеют на это права.

Максимиллиан лишен амбиций и жажды власти, а так же слишком верит в свою семью, в отца — и от того намеки, что можно что-то сделать с юным императором, сменив порядок престолонаследия, кажутся ему оскорбительными.

Но он все так же привычно молчит. Знает — за ним все так же, как и в детстве, наблюдают. Возможно, сейчас даже пристальнее, чем раньше.

Но теперь и он наблюдает в ответ.

Навыки
Маг II ступени: целительство. Сфокусирован на изучении только данного направления. Первоочередно постигал умение влиять на чужие эмоции и контролировать боль.

Прекрасный боец ближнего боя, отдает предпочтение двуручным оружиям. У отца обучился стрельбе из лука, но комфортнее чувствует себя именно на ближней дистанции.

Отлично образован как по части наук, так и по части светского этикета. Говорит, читает и пишет на имперском, светолесским и йортуннском (последний выучил по большей части для того, чтобы вести диалоги с матерью и напоминать ей о родине). Благодаря эйдетической памяти помнит все, что когда-либо видел или читал — а читал он много и запойно. Изучил все, в теории и на практике, про человеческую анатомию. В первую очередь, чтобы лечить. Во вторую, чтобы калечить. Может оказать первую медицинскую помочь и без магии. Хорошо танцует (но не любит этого, исключения — танцы с матушкой или сестрами). Умелый наездник, но не фанат бесцельных конных прогулок — для медитативных целей отдает предпочтение пешим прогулкам. Музыкальными талантами обделен, но из-за памяти, если видел, как кто-то играет — может медленно и бездумно повторить чужие движения. Отлично плавает, умеет надолго задерживать дыхание.

Артефакты
Кольцо с агатом, защищающее от любого воздействия на разум (на полчаса один раз в сутки) [подарок от матушки]

Дополнительно
— Имеет нездоровое и ничем не обоснованное пристрастие к кислой еде.
— Вынужденный перфекционист. Любит, чтобы все лежало на своих местах только потому, что так его мозгу, который все помнит в дателях, легче - не приходится лишний раз концентрироваться на различиях, подмечая их.
— Никогда ничего не покупает для себя, кроме предметов первой необходимости (письменные и бытовые принадлежности, обновление гардероба раз в год и т.п.). Но любит дарить подарки сестрам и матери. Вернуться в дом после долгого путешествия хотя бы без букетов в руке для женщин считает признаком дурного тона.
— Несмотря на происхождение, весьма неприхотлив (при необходимости и на холодной земле заночевать можно, гордость не пострадает) и небрезглив (лишнее качество для  того, кто изучает медицину и работал с трупами, знакомясь с человеческой анатомией).

Пробный пост

Пост

Стоя на границе фонарного света, он поднимает голову, оглядывая светящиеся окна многоэтажки - уже знакомой, где бывал не раз, добраться сюда, убедившись, что Ева с сестрой уснули, заняло меньше половины минуты. Смахнув на землю пепел с сигареты, что красным тлеющим пятном обозначало его присутствие в полумраке переулка, Карлайл делает последнюю затяжку, выдыхая дым вниз, так, чтоб он как можно сильнее пропитал своим запахом ткань пиджака и футболки - такие дома, где жили волшебники, хоть и ограничивали личное пространство чарами, не позволяющими подсмотреть или подслушать, но о запахах никто не думал. Людям, как правило, нет причин ставить во главе обоняние, отдавая предпочтение другим чувствам, от того Сэлвин даже со своего места мог различить причудливый букет всех ароматов, наполняющих дом: приготовленного салата, подгоревшего мяса, духов средней ценовой категории, секса, ароматических отдушек, не вынесенного мусора… И, главное, крови. Если остаться чуть подольше, посвятить этому чуть больше внимания, можно подсчитать точное количество жильцов только по одному лишь запаху, но у него нет на это ни времени, ни желания. Хоть он и прожил достаточно долго, чтобы научиться контролировать себя полностью, играть в глупые игры с вечной жаждой, доказывая что-то самому себе, не имело смысла - умный не находит решение проблем, а изначально эти проблемы себе же не создает.

Потушив сигарету о каменную стенку и выбросив бычок в ближайшую урну, он делает шаг в круг холодного света уличного фонаря и, в несколько шагов преодолев расстояние до входной двери, оказывается в парадной. Тяжелая дверь глушит звуки улицы не так сильно, как ожидалось от ее внешнего вида - до слуха все еще доносится бормотание телевизоров с соседних домов, обрывки чужих - маггловских - разговоров и звуки проезжающих по ближайшим улицам машин, но Карлайл настолько привык к какофонии звуков вне теплицы и собственных домов, что не обращать на это внимание получается так же легко, как и когда-то дышать. Наедине с собой у него нет причин подражать этой жизненно необходимой человеческой привычке, как и делать это рядом с теми, кто знал, что он давно уже не человек, но из уважения к другу, дабы не смущать того лишний раз, еще на подходе к квартире Грейвса он начинает имитировать дыхание, наполняя легкие бесполезным воздухом и окружающими запахами, выделяя и сосредотачивая внимание лишь на запахе дыма от собственной одежды - ему нравились сигареты не только тем, что “глушили” запах крови окружающих, но и тем, что давали возможность самому пахнуть хоть чем-то, кроме как кровью.

Поднимая руку, стучит костяшкой пальца по двери - достаточно сильно, чтобы звук вышел громким, но не настолько, чтобы сломать чертову дверь. Хоть и можно было б в тот же момент починить, все равно получилось бы невежливо. В конце-концов, в гости, считай, пришел - хоть на деле и нужны были ответы на вопросы. Он не слышит шагов, магия блокирует звуки для внешнего относительно квартиры мира, но он чувствует знакомый запах, который становится ближе и спустя мгновение беглым взглядом пробегается по лицу Каллума, хранившего в себе следы усталости минувшего дня и общих тревог - время близилось к полуночи, нормальные люди, работающие согласно общепринятого графика, в это время ложатся спать. Но Карлайл не мог прийти раньше - оставлять Еву в текущем состоянии с заполняющими ее эмоциями один на один не лучшая идея. Это никогда ничем хорошим не заканчивалось. Стоило ему всего на пару часов отлучится, как она уже загорелась очередной безумной идеей - и в этот раз даже не с собственной подачи. Источник стоял сейчас в метре от него.

- Прошу прощения, что поздно, - сдержанный кивок, перед тем как переступить порог квартиры. Он уже бывал здесь раньше, приглашение больше не было необходимым - даже спустя десятилетия и века, когда Грейвса уже не будет в живых, он все равно сможет оглядывать стены квартиры так же, как и сейчас. Если дом не снесут, конечно.

По биению сердца волшебника отслеживает общий момент удивления и непонимания от его внезапного визита до момента, когда Каллум, очевидно, начинает догадываться о причинах. Как и десятки раз до этого, Сэлвин проходит в гостиную и усаживается в кресло, замирая неподвижной статуей - лишь искусственное размеренное подражание дыханию служит иллюзией того, что он живой.

- Ева злится, - время слишком позднее, чтобы размениваться на расшаркивания и обсуждения погоды. Да и знают они друг друга достаточно времени, чтобы пропустить вежливые беседы ни о чем, сразу переходя к делу. - В таком состоянии ее очень легко подбить на всякого рода глупости, - нападение Пожирателей пару дней назад, их неуместная попытка забрать у Эванджелин сестру и как-то навредить ей словно морально откинуло женщину на годы назад, когда ей приходилось буквально бороться за выживание. Все последние годы, что они пытались жить обычной жизнью, одной семьей, выстроенное спокойствие - все это если и не рухнуло, как карточный домик, в один миг, то определенно накренилось. И это беспокоило Карлайла - подобные “откаты” для его спутницы далеко не всегда проходили без последствий. - Я, конечно, рад, что она не вернулась к бездумным убийствам, - хотя попадись ей кто-то из Пожирателей он не был уверен, что тому не сломают шею голыми руками. И если б от этого был толк - он бы лично доставил всех, кто потревожил ее в тот день, в ее руки, но путь насилия, которому она следовала большую часть своей жизни, никогда не вел ни к чему хорошему. А они оба хотели лишь одного - спокойствия и тишины. - Но, все же, какого черта, Каллум?