Родственные связи

Все известные родственники

Эдвин Хартли - отец, rip
Катарина Хартли - мать, rip
Седрик Хартли - брат, 41 год
Мириам Хартли - невестка, 37 лет
Патриция Сильверторн (Хартли) - сестра, rip
Элодия Сильверторн (Хартли) - сестра, rip
Элоиза Хартли - жена, rip
Кайлан Хартли - сын, 12 лет

О персонаже
Происхождение и ранние годы
Корвин второй сын графа Эдвина Хартли. С ранних лет он усвоил, что титул и основные земли достанутся старшему брату Седрику, а младшим детям аристократии приходится либо довольствоваться малым, либо пробивать себе место самим. Корвин выбрал второе. Он получил стандартное для своего круга воспитание, где основное внимание уделялось не эмоциям, а умению договариваться и просчитывать выгоду.

Вместо того чтобы оставаться при брате в роли не у дел, Корвин поступил на военную службу. Армия дала ему то, чего не мог дать дом под крылом отца: дисциплину, понимание иерархии и, главное, навык оценки рисков. В военной среде он быстро научился различать показную храбрость и реальную выгоду, а также завел полезные знакомства, которые позже пригодятся ему в гражданской жизни. Война для Корвина была не столько делом чести, сколько инструментом и школой.

Брак и получение баронского титула
В 25 лет Корвин сделал один из самых просчитанных ходов в своей жизни. Барон Одиама, не имевший сыновей, подыскивал для своей единственной дочери Элоизы мужа, способного управлять землями после его смерти. Корвин не был романтиком, он увидел в этом шанс получить то, что ему никогда не дали бы по праву рождения: собственный титул барона, земли и независимость от старшего брата.

Свадьба состоялась без пышных чувств. Супруги относились друг к другу корректно, но холодно, соблюдая внешние приличия. Корвин получил то, что хотел: имя и власть. От Элоизы же требовались наследник и поддержание быта. О любви никто не договаривался.

В 26 лет родился их первый сын Кайлан, здоровый мальчик, которого Корвин сразу начал рассматривать как продолжение своей линии власти.

Вдовство
Спустя пять лет Элоиза умерла при вторых родах. Ребенок также не выжил. Корвин пережил эту потерю без внешних проявлений трагедии. Для него это стало досадным, но не катастрофичным обстоятельством. Однако он достаточно умен, чтобы понимать: в обществе от вдовца ожидают приличествующего траура. Он выдержал его ровно настолько, насколько требовал этикет.

Смерть жены имела два практических последствия: во-первых, земли баронов Одиама окончательно и беспрепятственно перешли под его единоличное управление. Во-вторых, он стал завидным холостяком с титулом и наследником. Корвин не спешил с новым браком, но держал эту опцию открытой как возможный политический ресурс.

Настоящее
Корвин Хартли в свои 38 лет - человек, привыкший извлекать выгоду из обстоятельств. Титул барона он держит крепко, хозяйство ведет рационально, а сына Кайлана воспитывает так, чтобы тот стал надежным преемником, а не слабым местом.

Недавние события в доме отца изменили расклад. У его старшего брата Седрика, нынешнего графа, умер старший сын, а младший с очень слабым здоровьем. Корвин не испытывает к племяннику злобы, но и не надеется на чудо. Он трезво смотрит на вещи: если второй сын Седрика умрет, а это вероятно, то наследником графского титула станет он, Корвин. Затем титул перейдет к Кайлану.

Корвина это положение более чем устраивает. Он не предпринимает активных действий против брата,он достаточно хитер, чтобы не марать руки. Он просто ждет. При этом его общение с Седриком полно внешнего сочувствия и корректных, но пустых утешений. Корвин мастерски соблюдает приличия, ни разу не переступая черту, за которой его можно было бы заподозрить в неискренности.

Он не злодей, не плачет по ночам о несбывшейся любви и не страдает от комплекса второго сына. Корвин прагматик, который играет по правилам аристократии и пока что выигрывает. Он самостоятельная, холодная и расчетливая личность, для которой семейные связи, это прежде всего договоры, а смерть лишь изменяющий обстоятельства фактор.

Навыки
Владение мечом (высокий уровень). Он быстр, точен и не делает лишних движений. В настоящем бою предпочитает колющие удары рубящим - меньше тратишь сил, больше контроля.
Верховая езда (профессиональный уровень). Как кадровый военный и аристократ, он управляется с лошадью отлично. Знает, когда можно загнать коня, а когда стоит поберечь, смотрит на дистанцию.
Стрельба из лука. Не снайпер, но попадает в цель на средней дистанции. Для него это скорее способ устранить угрозу до того, как она подойдет близко, чем рыцарское искусство.
Тактическое управление группой (очень высокий уровень). Это его главный «боевой» навык. Он не будет рубиться один против пятерых. Он поставит людей так, чтобы встретить врага в неудобном месте, использует фланг или засаду. Холодно оценивает расположение своих и чужих.
Холодное оружие в ограниченном пространстве (специфический навык). Если драка идет в коридоре или в комнате, он использует кинжал и короткий меч, где длинным клинком не размахнуться. Умеет бить на опережение, коротко и жестко.

Артефакты
нет

Дополнительно
Владеет мечом, который был сделан специально для него кузнецом, семью которого он спас от разбойников.

Пробный пост

Пост

Чикаго, 1926 год. Ранний вечер. Южная сторона.

Чикаго встречал сумерками цвета старого свинца. Туман стелился по мостовым Мэдисон-стрит, обволакивая фонари, которые ещё не зажгли, и делая очертания города мягкими, почти призрачными. Вдалеке звук полицейской сирены, которую тут же перекрыл гудок баржи с озера Мичиган. Два голоса Чикаго, закон и контрабанда,пели в унисон. Город, который Джеймс знал как облупленного - каждый переулок, каждый чёрный ход, каждый участок, где можно исчезнуть. Он никогда не любил Чикаго. Но Чикаго он понимал. А понимание это единственная форма уважения, на которую город был способен.

Особняк дона Торрио на Голд-Кост был островком старого мира. С улицы, сквозь двойные рамы, доносился цокот копыт, редкий извозчик ещё работал, не доверяя автомобилям.Здесь, за тяжёлыми портьерами и лепниной, даже воздух подчинялся иерархии. Особняк был пропитан ароматом кофе, лаванды и сигарного дыма, который курит не только сам дон, но и его капо. Запах власти терпкий, чуть сладковатый, въедающийся в портьеры так же надёжно, как имена въедаются в память осведомителей. С кухни потянуло чесноком и оливковым маслом, там уже готовили ужин, которого Джеймс, скорее всего, не попробует.

Джеймс идёт по длинному коридору. Под ногами паркет, который не скрипит. Дом дорогой, и скрип здесь это слабость, а слабостей дон не терпел даже в половицах. Его шаги бесшумны, привычка, которую он приобрёл ещё мальчишкой, когда учился не красть, а наблюдать. Краем глаза ловит горничную, та едва заметно кивнула ему. Она из «своих», проверенная. Он не сделает и микроскопического движения в ответ. Только чуть замедлит шаг, давая ей время исчезнуть за поворотом. Кивок это уже разговор, а лишних разговоров он не ведёт. На стене портрет покойной жены дона. Джеймс проходит мимо, не глядя. Он знает каждую трещинку в раме.

Остановится он около тяжёлой дубовой двери. Ручка латунная, начищенная до блеска, без отпечатков. Горничные протирают её три раза в день. На секунду замирает - прислушивается. Не к голосам,  к тишине за дверью. Тишина ровная, без пауз. Значит, дон спокоен. Джеймс отмечает это. Только потом коротко стучит и входит - Гостья приехала, ей подали чай - дон коротко кидает, поднимаясь из-за своего массивного письменного стола, туша сигару об хрустальную пепельницу. Даже поднимаясь, Торрио выглядит так, будто сидит на троне. В этом жесте вся его власть: он может позволить себе встать, потому что знает никто не сядет на его место. Только его родные сыновья и то, когда придет их время.

За окном наступают сумерки, что пришли с лёгким туманом и безветрием, что так редко в Чикаго. Занавески колышутся, форточка открыта. Дон любил свежий воздух, даже зимой. Говорил, что «смерть боится сквозняков». Вдали громкий гудок, к которому здесь уже давно привыкли. Джеймс не привык. Он всегда слышал гудки. И знал, что каждый из них мог означать приход полиции, отход виски с канадской границы или чью-то смерть.

Джеймс поправляет левый манжет пиджака - автоматический жест перед выходом к людям. Кольт на месте. Он и так знает, но привычка сильнее. Потом делает шаг назад, пропуская дона вперёд. Ровно на шаг отставания. Ни на полшага ближе - это было бы неуважением. Ни на полшага дальше - это было бы трусостью. Торрио идёт с хищной грацией, словно ему не под шестьдесят и с сединой на висках, а он молодой и сильный мужчина, что держит в своих руках почти весь центр Чикаго. Южный берег, часть Лупа, три подпольных бара в Ирвинг-парке и несколько легальных заведений. Джеймс знает этот список наизусть. Как и то, сколько людей легло, чтобы эти улицы остались за Торрио.

- Что ты выяснил, мой мальчик? - спрашивает дон, даже не оборачиваясь. Голос у Торрио мягкий, почти отеческий. Джеймс знал, что эта мягкость лишь первая стадия. Вторая будет лёд. Третьей никто не хотел видеть. Даже сам Келли - Пока ничего, - отвечает Джеймс, следуя за ним, отставая ровно на шаг. Говорит негромко, но так, чтобы каждое слово долетало до ушей дона без помех. В коридоре эхо и он специально выбрал громкость, чтобы оно не родилось - Но наши люди работают.

Пауза. Короткая, но тяжёлая, как кольт в кобуре подмышкой.

- Я приказал горничной принести ваш кофе - Торрио останавливается. Резко. Как вкопанный. Джеймс чувствует запах его одеколона, табака и чуть-чуть гвоздики. Теперь этот запах смешается с холодом. Джеймс тоже замирает - по инерции тела, которое привыкло к любым остановкам хозяина. Седой мужчина медленно поворачивается и смотрит на своего спутника. В его глазах нет злости. Там холодное, спокойное, почти любопытное разочарование. Это страшнее злости - Исправь это, - говорит дон тихо - Мне нужны ответы.

Джеймс не поднимает глаз. Он смотрит в пол, ровно настолько, чтобы не видеть лица дона, но видеть его ботинки. Идеально начищенные, без единой пылинки. Джеймс всегда начищал свою обувь так же это был единственный способ быть на одном уровне с доном, не поднимая головы - Да, дон - Голос ровный, без дрожи - Я лично этим займусь - Они идут дальше. Джеймс чувствует, как под рубашкой выступила испарина. Не от страха, а от напряжения. Дон редко произносил «исправь это». Когда он говорил так, кто-то умирал.

Они идут дальше. Джеймс чувствует запах кофе, который уже несут из кухни. Кенийский, с лёгкой кислинкой - единственный сорт, который дон пил после шести вечера. Горничная появится через пятнадцать секунд, он знал маршруты всей прислуги. В этом доме он выучил не только традиции сицилийской семьи, но и то, где скрипит третья ступень на чёрной лестнице.

Двери гостиной открываются. Свет внутри приглушённый, от бра на стенах. Тени ложатся так, что лица становятся старше или моложе, в зависимости от того, кому это выгодно. Торрио входит первым, естественно, как солнце входит в комнату, не спрашивая разрешения - Синьорина, - он слегка склоняет голову. Жест уважения, но не поклона. Тонкая грань, которую дон удерживал десятилетиями - Рад приветствовать вас в моём доме. - Пауза. Ровно на секунду дольше, чем нужно для вежливости. Это тест - Прошу прощения за ожидание, - дон садится в кресло, поправляя манжеты. Жест, зеркальный жесту Джеймса у двери. Так он показывает: «Этот парень — мой. Всё, что он делает, он делает, как я» - Дела, знаете ли, не ждут. Даже когда ждут такие очаровательные гостьи.

Торрио в своем кресле сидит по-хозяйски. Руки на подлокотниках. Кресло, как трон, как окоп, как центр вселенной на ближайшие полчаса. Джеймс остаётся у стены. Делает шаг в сторону,  туда, откуда видна и дверь, и окно, и гостья, и руки дона. Идеальная позиция. Он становится так, чтобы его силуэт не загораживал свет, но чтобы сам он мог исчезнуть в тени портьеры за секунду. Портьера тяжёлая, бархатная, бордовая. Если прижаться к ней спиной, можно стать частью стены. Джеймс знает это. Он проверял.

Слышит шаги горничной, лёгкие, быстрые, профессиональные. Две пары шагов. Значит, с ней поднос несёт поварёнок, тот что новый, которого Джеймс ещё не запомнил в лицо. Он мысленно делает пометку: узнать, кто этот парень, не для дона, для себя. Делает шаг в сторону, придерживая дверь. Не для того, чтобы помочь, а для того, чтобы войти в ритм дома, где каждая секунда рассчитана. Горничная ставит чашку перед доном. Кофе чёрный, без сахара. Джеймс знает: если дон не выпьет его за десять минут это плохой знак. Для кого-то в этой комнате.

- Вы, кажется, не пьёте чай, синьорина, — дон поднимает бровь. — Остыл. Сменить? Или вы предпочитаете что-то покрепче? В этом доме есть и то, и другое. И третье, о чём полиция пока не знает -  Он улыбается. Тонко, одними уголками губ. Улыбка старая, сицилийская, точно такая же, как портрет жены на лестнице. Гостья сидит с чаем на краешке дивана. Джеймс не смотрит на неё. Пока не смотрит. Его взгляд на чашке с чаем. Потом на её запястьях. Он запоминает всё. Даже то, что не нужно.

За окном снова гудок. Баржа уходит в озеро. Виски, люди или просто сталь. Джеймс делает крошечный выдох. Никто не слышит. Особняк дона Торрио был пропитан ароматом кофе, лаванды и сигарного дыма. А ещё - ожиданием. Ожиданием лжи, правды или выстрела. Джеймс Келли стоял у стены и не дышал. Он ждал, когда игра начнётся. За портьерой, в трёх дюймах от его правой руки, в стене была ниша. В нише - «смит-вессон» с глушителем. Джеймс сам его туда положил три месяца назад. Не потому, что ждал гостью. Просто в доме дона оружие должно быть везде. Даже там, где его никто не ищет. Даже там, где кажется, что ищут только чай.