Родственные связи

Все известные родственники

Мать: Элоиз Ровера (1331 - 1360, 50 лет)
Отец: Жан Люсьен Рюдель, граф де Дунсинан (1329 - 1396, 67 лет)  

Дочь: Эжени ‘Ифигения’ Роан (1387, 23 года) - внебрачная дочь от портнихи, учится в семинарии на юстициара

Брат: Тибо Рюдель (1352 - 1383, 31 год) - графский наследник, безвременно скончавшийся едва перевалив за тридцать, и передав титул единственному сыну
Жена брата: Шарлотт Вильнёв (р. 1357, 53 года)
Племянник: Тристан Рюдель (р. 1376, 34 года) - нынешний граф де Дунсинан
Жена племянника: Маргерит Лайбер (р. 1380, 30 лет)
Двоюрдный племянник, наследник графства: Теодор Рюдель (p. 1400, 10 лет)

Брат: Гаспар Рюдель (р. 1353, 57 лет) - префект имперской армии, гордость рода
Жена брата: Женевьев Шатобриан (р. 1357, 53 года)
Племянники и племянницы и их семьи:
Анри (р. 1378, 32 года) - офицер имперской армии
- > жена Элеонор (р. 1386, 24 года), дети Эмиль и Огост (р. 1408, 2 года)
Филипп (р. 1380, 30 лет) - либрион
Камий (р. 1387, 23 года) - учащаяся Чёрного Шпиля

Сестра: Беатрис Рюдель (р. 1357, 53 года)
Муж сестры: Эдуар де Вильё (р. 1355, 55 лет)
Выживших детей нет

Сестра: Софи Рюдель (р.1366, 44 года) - энное количество лет назад посвятила себя еретическому закрытому монастырю, не поддерживает контакт с семьёй

Брат: Жюльен Рюдель (р. 1370, 40 лет) - по последним слухам, ныне пират где-то в море Ук-Нар

Сестра: Корин Рюдель (р. 1375, 35 лет)
Муж сестры: Арман Бомон (р. 1375, 35 лет)
Племянник и племянницы: Констанс (р. 1394, 16 лет), Розали (р. 1397, 13 лет), Изабель (р. 1400, 10 лет), Адриан (р. 1402, 8 лет)

О персонаже
Всё началось с фамильного перстня, из-за которого он потерял левый мизинец; неприметное украшение, послужившее предлогом для нынешней императрицы взять его за руку. 

Реми Арман Рюдель де Дунсинан, средний сын среднего сына, который поминает в имени семейные земли разве что никогда, потому что давно всё перешло Тибо, как и планировалось, а после его смерти - старшему сыну (Тибо, Тристан, а следом за ним и Теодор - Велир свидетель, буквы в алфавите кончились?). Да и перстень, клятый перстень был всего лишь предлогом подростковой драки, в которой Тибо взмахнул отточенной фамильной железкой слишком близко к солнцу - точнее к его, Реми, руке, пока он сам смеялся, дразня и подначивая, и не видя, что хлещет палкой зверя. Потом уже, конечно, он научился, и слишком хорошо, распознавать разницу между яростью наигранной и настоящей, но тогда, в едва шестнадцать, это всё было игрой. Тибо бросил тогда гневливое указание подавится жалкой безделушкой; о чём был спор, и какую роль она в нём играла, Реми не помнил. 

Он стал церковником случайно. Яростно не поделив армейскую карьеру со вторым братом, и спихнув долю просиживания над книгами третьему, Реми - временно - нашёл себя на границе с Йортунном в кампании, ставшей для него недолгой и бессмысленной. Он урвал свою минуту славы в восьмидесятом в рядах разведки - но с северных перевалов вернулся со сломанным, и впоследствие плохо сросшимся, бедром. Реми рвался обратно, на службу, но травма была достаточной, чтобы выбить его из седла почти на год и приковать к кровати. У него было несколько вариантов, одним из которых была перспектива сойти с ума от скуки, а вторым - том за томом постепенно перенести всю обширную библиотеку отца в свои комнаты. Маясь от безделья и огрызаясь на любые предложения помощи, единственный оставшийся в пределах родного дома сын-Рюдель хмуро листал страницы равно священных текстов и талмудов по имперскому праву, до тех пор пока неожиданно не осознал, что мирный треск поленьев в камине и сухой слог бюрократии прельщает его куда больше, чем перспектива месить сапогами грязь в создателем забытых провинциях империи (Гаспар не удержался от едкого “я же говорил”). 

Последнего, впрочем, всё равно досталось с лихвой, да и скупость церковного быта была досадным побочным эффектом работы. Он всё же был дворянином, заинтересованным в первую очередь в мягкости подушек, а во вторую, если не в третью - в расследовании ереси. В двадцать пять его интересовали пьесы, драки, и романтические похождения; в тридцать, через пару лет после того как семинария выпустила только-только оперившегося юстициара, чаша весов качнулась в ровно противоположную сторону, и добрый десяток лет своей карьеры Реми молился вполне искренне, находя смысл и странный катарсис в доносах и признаниях. В сорок скрипучее колесо однообразности душ человеческих и грубость тканых одежд снова начала раздражать; а под пятьдесят он почти всерьёз начал подумывать о том, чтобы сослаться на разыгравшиеся боли в бедре, и уйти на раннюю пенсию в чину либриона в какую-нибудь из провинций поприличней. Его карьера длиной в тридцать с лишним лет дала ему множество возможностей исходить дороги империи, поставить свою подпись под парой качнувших лодку приказов  и лично перейти дорогу горстке графов и герцогов в делах еретических и не очень - из-за последнего Реми и порешил начать пристальней рассматривать этот шипящий клубок змей, отдалённо напоминающий дела придворные. Теперь участники этих дел виделись обыкновенными людьми, а не средоточием греха и порока, и были не совсем в юрисдикции церкви - но позвольте же человеку слабость на старости лет.

В накопившиеся за годы задачи входило многое: дожать до покаяния кружок благочестивых дворян, возомнивших, будто спасение даруется не церковью, а их собственными тайными обрядами; разобрать тяжбу между аббатством и бароном, где обвинения в ереси оказались лишь ещё одной монетой в торге за землю и власть; пустить трещину по репутации одного из имперских герцогов, извлёкшего из монастырского архива письма, которые тот предпочёл бы навеки оставить под замком; да довести до краткого, но справедливого, суда, благородных участников диких вакханалий, обнаружив за разговорами о древних культах вполне обыденные пороки знати - насилие, распутство и уверенность в собственной безнаказанности. Дюжины дел, идущих под абзацем ереси, были политическими игрищами, за которыми Реми изначально со сдержанным интересом наблюдал за стороны, но в гуще которых всё же сумел оказаться.

Он по-прежнему полу тайно носил тот фамильный перстень. Непозволительная для юстициара роскошь, но Реми научился прятать важное для себя так же умело, как и раскапывать такое же важное в других, - и стал, почти незаметно для себя, посещать двор всё чаще и чаще. В полвека суставы начинают ныть от коленопреклонённых молитв на холодных плитах церкви, и Реми становится почти всё равно, как на внеурочные походы в театры и приёмы посмотрит Верховный Хранитель. Он служил Трибуналу долго, служил верно, и служил, что важно, отменно.

Конечно, он оступался. Результатом одной такой - многократно, впрочем, повторенной - ошибки стала дочь, которую он звал Ифигенией, переиначив данное её матерью имя на классический лад. Их родство остаётся открытым секретом семинарии, в которой Ифигения-Эжени сейчас идёт по стопам отца, проходя круги ада требовательного юстициарского образования. 

В настоящее время он откровенно мало заинтересован в служении Единому Создателю в целом и Верховному Хранителю в частности, пройдя путь от скучающего юноши до истового церковника и обратно - но при этом он по-прежнему отличный следователь, хорошо знающий своё дело, и убедительно цитирующий святые писания в нужный момент. Двор одновременно манит его блеском и отталкивает распущенностью; не его это дела, не его проблемы - но ему вновь и вновь приносят короткие зашифрованные записки от императрицы, и Реми следует за велением Велира. 

Навыки
• Ведение допросов и расследований, анализ показаний и выявление лжи, работа с информаторами, составление донесений
• Знание канонического и имперского права и догматов церкви, юридическое сопровождение церковных процессов, и прочая работа блюстителя церковных законов
• Переговоры с дворянами и духовенством, знание придворного этикета, а также родословных, титулов, и связей. Старается держать на карандаше всё дворянство и убедительно притворяется, что это ничего ему не стоит
• Владение мечом, кинжалом и арбалетом, верховая езда, маршевые переходы, методы противодействия магии - его основная работа давно перетекла из полевой в преимущественно бюрократическую, но отголоски былой славы остались
• Наравне с богословскими трактатами читает рыцарские романы, в свободное от работы время сочиняет исторические пьесы, авторство которых приписывает местному драматургу во взаимовыгодном сотрудничестве

Артефакты
Фамильный перстень
Серебряная печатка с гербом рода
Свойство: позволяет видеть сквозь иллюзии II ступени. Активируется прикосновением, работает в радиусе 30 футов, частота использования - раз в три дня

Дополнительно
Формально принадлежит Трибуналу душой и телом, неформально всё же имеет за той же душой деньги рода де Дунсинан. Отсутствует левый мизинец, в плохую погоду хромает.

Пробный пост

Пост

— Ах, ваш дядя, — канцлер покивал, постукивая пальцем по чашке в ожидании, когда остынет чай. — Прекрасный человек, истинный церковник, храни Господь его душу. Я тронут его заботой, право, но — передайте ему, при случае, что все... крысиные вопросы решаются быстро и безболезненно.
Архиепископ Адриан II был, бесспорно, фигурой значительной, уважаемой, и нужной равно короне и Кастилии — и по этим другим причинам Антуан считал его абсолютным идиотом, которого стоило держать на расстоянии вытянутой руки равно от политики и магии, не то, не приведи господь, реализует свою угрозу постричь магов в монахи и устроить себе собственное воинство божье, молнии с кончиков пальцев метущее. Иногда — часто — канцлер думал, что всем было бы лучше, промахнись дракон у Святого Луки своим пламенем, и преврати архиепископа в слишком хорошо прожаренную отбивную, но, к сожалению, дракон был меток и милостив, и Адриан II продолжал жить, здравствовать, и быть надоедливой занозой в заду. Пока что. Пока что...
Канцлер слушал изливания юного Армандо всё с тем же вежливо участливым лицом, не скатываясь в совсем уж унизительное сочувствие, в ответ на которое мальчишка-щенок наверняка попытался бы укусить и его; только молча пил свой чай, чуть кивал, и ждал паузы. Паузы не наступало. Армандо продолжал яриться и ковырять цукаты. Сам он давно уже потерял к сладостям вкус и держал их в офисе на случай залётных гостей, более в них заинтересованных; канцлер смотрел на то, как юный наследник герцогства вымещал злость на бедном цукате и думал, что не так уж Армандо был далёк от Филиппа, как пытался показаться. Но мальчишка был живучим, избежав и случайной смерти в перекрёстном огне революции, и эшафота после оной, а цукаты — цукаты потерпят. Цукаты видели и не такое.
Антуан подавил сумрачный вздох, почуяв с ними странное родство.
— Светлейший дон де ла Серда вполне искренен с вами, мой друг, — поделился наблюдениями канцлер поверх чашки. — Пускай вы и не хотите этого видеть. Вам его поведение представляется цирком, поскольку вы были вытащены на арену против воли, и вас заставляют плясать под чужую дудку — разве не так? Ему не интересны сиротки. Ему интересны вы. Но... вам не обязательно подыгрывать, — он чуть пожал плечом и указал взглядом на сложенную шахматную доску.