Родственные связи

Все известные родственники

Отец - Седрик Хартли, граф Бротома
Мать - Мириам Хартли, графиня Бротома
Брат - Эдгар Хартли, мертв
Брат - Роланд Хартли

О персонаже

Беатрис рождается в доме, где любовь уже занята. Ее мать, Мириам, еще не восстановилась после первых родов, и второй ребенок воспринимается не как долгожданное продолжение, а как дополнительная тяжесть на плечах. С первых месяцев девочка почти не плачет - не потому что спокойная, а потому что быстро усваивает: на ее плач не реагируют. Долго. Как бы громко и надрывно она ни кричала. Это становится первым закрепленным знанием: эмоции бесполезны, если их не слышат.

С раннего детства она учится наблюдать, а не участвовать. Пока Эдгар привлекает внимание своими успехами, Беатрис учится сидеть тихо и смотреть: кто на кого и как себя ведет, кто кому улыбается, кто кого касается. Уже к четырем годам она умеет отличать настоящую нежность от вежливой заботы, хоть и не может это сформулировать.

Однажды она падает с качелей, разбивает колено... И не кричит. Сначала, потому что не успевает осознать произошедшее, потом - потому что понимает: никто не обернулся. Кровь стекает по ноге, она садится в траву, зажимает рану маленькой ладошкой и просто ждет. Через какое-то время боль становится тише, и вместе с ней приходит странное спокойствие: справилась сама, сдержалась, превозмогла, а значит ей никто не нужен, чтобы... Быть.

В лес Беатрис уходит не из каприза, а из любопытства. Это ее первый эксперимент. Интересно - отстраненно думает она - сколько нужно отсутствовать, чтобы начали искать. И идет дальше. Дальше, чем разрешают, дальше, чем когда-либо заходила сама. Запоминает дорогу, садится у воды и просто ждет. Сначала спокойно, потом с холодком внутри. Когда взрослые ее наконец находят, это кажется ключом к разгадке, правильной формулой для решения задачи: чтобы о тебе не забывали, нужно все время напоминать.

С братом у них все получается почти нормально. Они делят комнату, спорят, иногда дерутся, придумывают свои правила. Эдгар иногда уступает ей просто так, без причины, и это сбивает Беатрис с толку сильнее, чем любая ссора. С ним она не чувствует себя лишней, и именно поэтому позволяет себе быть громче, резче, живее, чем с кем-либо ещё - брат видит, замечает, тянется и никогда не обманывает доверие. Беатрис его любит. И совсем немного ненавидит, именно за то, что Эдгара, кажется, невозможно не любить. И потому что их мать тоже это знает.

Когда у Эдгара появляется первая собственная лошадь, Беатрис требует такую же - не потому что хочет кататься, а потому что хочет быть рядом с ним. На равных. Лошадь ей, конечно же, дают. Без улыбки, без слов, просто как решение вопроса. Она гладит крепкую теплую шею животного и вдруг понимает, что радость не приходит... Внутри пусто, как будто она выиграла игру, в которую никто, кроме нее, не играл.

В лазарете пахнет травами и кровью. Мириам сидит над младенцем, слишком тихим, слишком слабым, и смотрит на него так, как никогда не смотрела на других детей. В этом взгляде есть страх и нежность - настоящие, не выверенные. Беатрис стоит в дверях и понимает, что любовь здесь дают тем, кого можно потерять. Она начинает пробовать окружающих на прочность. Уходит без предупреждения, задерживается дольше, чем нужно, говорит вещи, которые не говорят, особенно дети, особенно юные леди. Она внимательно следит за реакциями, как будто проверяет, есть ли у нее границы. Иногда ее находят, иногда просто делают вид, что ничего не произошло. Второе ранит сильнее, но открывает больше возможностей.

Беатрис становится наглее. Ее редко замечают, редко ругают, редко ограничивают. Оно взаимосвязано, она это понимает - Беатрис очень умная - и потому раз за разом позволяет себе больше, требует больше. И получает. Это несложное уравнение: она умница и хороша во всем, за что берется, учится усердно и быстро, сначала ради внимания и похвалы, позже - ради вседозволенности. Беатрис убеждает себя, что ей нравится быть независимой и самостоятельной, и отгоняет неприятные мысли о том, что выбора у нее особо и нет.

Дозволение на занятия фехтованием и ближним боем приходится отвоевывать почти этим самым боем. Не то чтобы Беатрис сдалась, если бы ей все же запретили. Вероятно, в семье это тоже понимают, так что... Чем бы дитя не тешилось? Лишь бы окружающих не кошмарило. Ей назначают личного рыцаря и учителя в одном лице. Беата ощущает раздражение, потому что это слишком похоже на затягивание удавки контроля, к которому она не привыкла. Но новое активное занятие высекает злость словно искры, она вытекает вместе с кровью и ссадинами, которые Беатрис прячет под подолами платьев и тонкими перчатками (так в их ношении есть хоть какой-то смысл).

Когда Эдгара не становится, дом будто пустеет... И перестает быть домом. Никто больше не смеется так громко, никто не заполняет собой пространство, никто не улыбается так открыто и тепло Беатрис. На похоронах она стоит ровно, с прямой спиной, и смотрит вперед: не плачет, но не потому, что не чувствует, а потому что не знает, где и кому теперь это показывать. Ведь брата больше нет. Вечером она остается совершенно одна, смотрит в зеркало - и разбивает его, потому что в отражении слишком много чужого. И родного одновременно, которого не вернуть.

Со временем Беатрис окончательно перестает пытаться быть замеченной. Она сидит за тем же общим столом, говорит, когда спрашивают, и молчит, когда не спрашивают - а не спрашивают почти никогда. Иногда она приносит цветы на могилу брата, аккуратно раскладывает их и уходит, не оглядываясь. Дома никто не упоминает об этом, и она понимает: ее присутствие и отсутствие для других почти равнозначны.

Она больше не называет Мириам матерью, а графа - отцом, ограничиваясь лишь титулами. Ей часто приходилось слышать, что кровь - не водица, так часто говорили про Эдгара, но для Беатрис куда более очевидно другое: в ее семье кровь прозрачная и не имеет ни вкуса ни запаха. И если это не вода, то что тогда?

Немного фактов:

- Беатрис умеет быть правильной до безупречности: говорить то, что ожидают услышать, делать то, что считают нужным, но чем лучше у нее это получается, тем сильнее внутри нарастает ощущение подмены. И иногда она намеренно делает шаг в сторону - резкий, неудобный для окружающих, просто возмутительный - разрушая свой "правильный" образ, просто чтобы проверить: если она перестанет быть удобной, останется ли хоть что-то от неё самой.

- Ей важно не столько быть любимой, сколько неизбежной: чтобы ее нельзя было проигнорировать и не заменить. Она не просит "посмотрите на меня", а делает так, чтобы смотреть пришлось.

- Беатрис ненавидит память о своем старшем брате, но не может отказаться от нее, потому что Эдгар был единственным зеркалом, что подтверждало ее собственное существование, незаметное ни для кого, кроме него одного.

- И она намеренно игнорирует существование Роналда. Но не ненавидит его.

- Стучит указательным пальцем по переносице, когда сильно нервничает.

- Контролирует контроль, потому что его потеря делает из Беатрис котенка "плывущего" в воздехе.

Навыки
Как дочь графа получила образование и воспитание, полностью соответствующие своему статусу, в том числе владеет всеми нюансами этикета и дипломатии. Уверенно держит в руках легкий одноручный меч и довольно метко стреляет из арбалета с составными дугами, в силу физических особенностей в кулачном бою больше полагается на скорость, ловкость и гибкость, нежели на физическую силу (потому что быстрые ноги пизды не получат). Прекрасно ездит верхом. Готовит так, будто собирается кого-то убить, приготовленные Беатрис блюда вполне можно считать за отдельный вид вооружения. Неплохо разбирается в травах (целительных и ядовитых), так как сильно увлекается ботаникой, на 99% на уровне теории.

Артефакты
Нет.

Дополнительно
Не сильно гордая обладательница многочисленных мелких шрамов, которые по большей части можно спрятать под одеждой.
Амбидекстр.

Пробный пост

Пост

Что ни делается, все к лучшему. Кажется, именно так сказал Гендальф однажды, когда Бильбо рискнул пожаловаться магу на походные тяжести. Или там было что-то вроде: чему быть, того не миновать?.. Впрочем, какая разница. Это было еще в самом начале путешествия, и совершенно домашний полурослик посмотрел тогда на друга с нескрываемым скепсисом; ну что в этом могло быть лучшего? Луше уютной норки под высоким холмом, теплой, мягкой постели и вкусной еды? Что могло быть лучше дома... Да, вот так думал мистер Бэггинс только начиная свой совместный с гномами путь. Ему даже не пришло в голову устыдиться собственных мыслей, как и не предполагал он, что нежданные спутники станут ему в последствии самыми верными и лучшими друзьями, каких только можно пожелать.

Что ни делается, все к лучшему...

Вспоминая приключение длинною почти в пол года, полурослик улыбается. Его «к лучшему» на практике оказалось обременено лишениями и тяжелыми испытаниями, и все же оно того стоило. Волшебник, как всегда, оказался прав, и при случае Бильбо обязательно скажет ему об этом, уж кто-кто, а Гендальф любит похвалу и тешить свое самолюбие; не самый худший грех из возможных. В этом они с Торином весьма похожи.

Торин...

Хоббит тяжело вздыхает и решает чуть пришпорить своего пони, чтобы случайно не передумать и не повернуть назад, в Эребор. От греха подальше, так сказать. Лохматая лошадка возмущенно всхрапывает, недовольная внезапной спешкой, но послушно ускоряет шаг. Слякоть, оставшаяся после едва сошедшего снега, характерная для ранней весны, чавкает под копытами, и Бильбо невольно радуется, что имеет возможность не идти пешком по этой грязи, все ж до Дейла путь не близкий...
Мысли снова возвращаются к тревожной теме. Торин будет недоволен. Точнее, нет, Торин будет в ярости, тут к Барину не ходи. Хотя, если уж честно, из-за Балина-то все это и происходит. Спасибо ему большое. Бильбо, конечно же, уважает и искренне любит советника Короля-под-Горой, который еще в походе стал ему добрым другом, но кто же знал, что на самом деле старший Фундинул не так прост, каким кажется? Бильбо всегда и сам был весьма смекалистым, но хитрости Балина можно было только позавидовать! Когда тот впервые попросил о помощи в навалившихся делах, полурослик был счастлив оказать другу любую поддержку, ведь он оставался в Одинокой, в том числе, и для того, чтобы быть полезным подгорному народу в восстановлении их родного дома. Он даже гордился своим участием в возрождении гномьего королевства, тем более, что это позволяло оставаться здесь чудь дольше, чем позволяли приличия... И душевное спокойствие самого хоббита. Что ж, очень быстро оказалось, что о спокойствии в принципе не придется задумываться.
Балин взял Бильбо на поруки. По крайней мере у последнего создавалось именно такое впечатление, потому что с определенного момента (который упустили все, включая подгорного Короля) бывший сквайр стал сопровождать королевского советника буквально повсюду, и особенно часто — на официальных приемах с гильдиями гномов и послами иных рас. Бильбо сомневался, что приносит там хоть какую-то пользу, но Балин упорно брал его с собой, не забывая всякий раз упоминать, как же сильно полурослик ему помогает. Это было приятно. И лестно. И очень смущающе. Ко всему прочему, было еще и весьма интересно посмотреть на государственную политику изнутри — мистер Бэггинс никогда раньше не сталкивался с необходимостью вести высокие переговоры, от которых зависели бы судьбы целых народов. Возможно, он придавал этим встречам слишком большое значение, но все же процесс завораживал и пугал одновременно. Слишком большая ответственность, пожалуй, как на взгляд скромного землевладельца из Шира... Впрочем, как оказалось, даже без должного опыта вполне можно было сладить даже с самыми несговорчивыми гостями Одинокой годы; по крайней мере, если иметь при себе воспитание и чувство такта, которые, вне сомнений, были присущи Балину. И, как однажды оказалось, самому Бильбо, вынужденному в одиночестве встречать целую группу гномов, представлявших интересы своего рода. Настроены визитеры были не слишком дружелюбно, тем более, что перед их глазами предстал не сородич, а какой-то хоббит, подумать только! Но мистеру Бэггинсу удалось продержаться в их компании целый час и не накликать беду на только начавшее оправляться королевство. К сварливости и ворчанию гномов полурослик уже успел привыкнуть, в конце-концов он был неплохо знаком с Торином и проводил в его компании немало времени, так что какие-то торговцы не могли нанести ему большую моральную травму, чем когда-то это сделал сам Король-под-Горой; а в остальном помогли истинно хоббичьи качества, в конце концов маленький народ всегда отличался дипломатичностью и редкостной деловитостью.
Вот примерно с тех пор Бильбо с подозрительно постоянной периодичностью выпадала честь представительствовать от лица Эребора. Разумеется, ни в каких серьезных переговорах не участвовал, но вполне успешно скрашивал время прибывших, до тех пор, пока Балин не освобождался от срочных дел. «Вы, мистер Бэггинс, обладаете особым обаянием, присущим лишь хоббитам, так что твое присутствие, дружок, благотворно сказывается на процессе и итогах переговоров, уж поверь мне» — так говорил старший сын Фундина. И Бильбо верил.

И теперь смотрите-ка к чему это привело? Он в гордом одиночестве отправляется в Дейл, чтобы поговорить с Бардом о том долге, который так и висит над головой Короля-под-Горой, будто карающий меч, что вот-вот обрушит свою силу на несговорчивого правителя.
Дело в том, что Бард прислал в Эребор письмо, в котором вежливо грозился учинить гномам проблемы продовольственного характера, коли подгорное Величество не изволит додать людям обещанное, причитающееся по праву устного соглашения, данного еще в Эсгароте. Письмо это, по счастью, попало в руки Балина, а не Торина, а уже от него к Бильбо, который, пробежав глазами по неровным строчкам, поджал губы и с тревогой взглянул на друга. Им стоило поговорить с Дубощитом, следовало показать послание и попытаться решить проблему мирно, но... Ох уж это пресловутое но! Балин не поддержал стремление полурослика поделиться с Королем этими не самыми приятными новостями, сославшись, что у правителя целого королевства и без того невероятно много забот, чтобы добавлять к их бессчетному количеству еще одну.

Ну еще бы — решил в тот момент хоббит, нервно теребя бархатные рукава сюртучка, пожалованного ему гномами — Эдакая забота, пожалуй, перекосит Торина не хуже лимона. Или эльфов... В любом случае! Даже если бывший взломщик и не был согласен с подобным решением (история с Аркенстоном его кое-чему научила), не ему было выносить окончательный вердикт.

А у Торина и правда было невероятно много дел, порой выводивших его из себя. Мистер Бэггинс как мог пытался поддержать его, на свой манер, но подозревал, что конкретно в этом проку от него действительно было мало. Разве что он иногда скрупулезно просматривал официальные запросы на бумаге, и вкратце излагал их суть Королю, который в таких случаях сам никогда не перечитывал за полуросликом документы. И от столь щедро оказанного доверия где-то глубоко в груди у полурослика всякий раз распускали свои лепестки солнечные цветы, обдавая все внутри мягким, согревающим душу и сердце теплом. Не то, чтобы после своего ужасного поступка он хоть чем-то заслужил подобного отношения. Но эти свои нерадостные мысли вслух Бильбо никогда не высказывал и не выскажет, потому как только знает, что это обязательно рассердит Торина. Тот всегда сердится, когда хоббит, по его словам, пытается излишне скромничать или умалять свои таланты и заслуги. Бильбо не перечит, но остается при своем мнении, уж чем-чем, а упрямством он ничуть не уступал твердолобым гномам.

Так вот, в конечном счете, как-то так получилось, что полурослик, выкравший Камень королей, стал «послом доброй воли», направившим свои стопы... Ладно, копыта своего пони в сторону людского поселения. И все потому, что Балин уверил его, будто Бард будет рад его визиту только в том случае, если мистер Бэггинс приедет один. Ну, почти один. То есть, если не считать пятерых гномов, что сопровождали его в дороге до Дейла. Они не должны будут въезжать в город и дождутся хоббита у ворот... Бильбо оставалось только надеется, что переговоры пройдут успешно. Сын Бранда показал себя хорошим и добрым человеком, не лишенным ни сострадания, ни здравого смысла, а еще он назвал Бильбо своим другом и даже звал с собой в Дейл. Временно остановиться или, если полурослик того захочет, жить. Но тот, как оказалось, слишком любит своих гномов. Очень удачно, к слову, если вспомнить, как Торин отреагировал на новость о намерении их взломщика вернуться в родной Шир. Не хочется даже ничего знать о реакции подгорного короля, если бы Бильбо вдруг решил остановиться у Барда.

И реакцию Торина на этот их с Балином маневр Бильбо тоже знать не хочет. Но ему точно придется столкнуться с последствиями, когда он вернется в Эребор. И хорошо еще, если новости, которые он с собой привезет, будут хорошими...

~~~

Бард-лучник принимает Бильбо весьма радушно, как доброго друга (не лукавил, значит, и не льстил — с удовольствием думает мистер Бэггинс), в собственном доме, который пока больше напоминает наскоро отстроенный сарай. Внутри тепло и сухо, а после похода для полурослика этого вполне достаточно, даже не смотря на то, что в Эреборе ему выделены большие, добротные покои, с о стенами богато украшенными каменной резьбой, с мягкой постелью, большим креслом и нишей под очаг, тоже резной. В доме Барда все скромно и просто, но здесь Бильбо наливают вкусный чай и угощают рыбным пирогом, от одного запаха которого слюна скапливается во рту. В Горе с продовольствием не густо, а от того и рацион пока довольно скудный, если не считать разнообразия мясных блюд, ведь дичь — это единственное, что пока доступно гномам в достатке. И поэтому — понимает хоббит — так важно наладить добрые соседские отношения с Дейлом: чтобы рыба и другие озерные блага, а позже и возделанные культуры, попадали в Эребор в достаточном количестве. Но это невозможно без помощи Короля-под-Горой и его народа, в том числе денежной. Ох, ну почему же Торин такой упрямый!? Ведь не может он не понимать....
Бильбо про себя тяжело вздыхает. Он знает, что Торин невероятно горд. И упрям. И крайне злопамятен. Он все это прекрасно знает, но иногда хочет верить и в королевское благоразумие, для разнообразия. Впрочем, с Бардом они долгое время разговаривают на отвлеченные темы. Не то, чтобы скромному сквайру не хватало общения в Одинокой, вовсе нет, но гномы и люди... Разные. Очень разные, если быть точным, так что любопытно и интересно послушать о планах жителей Дейла на восстановление города. О планах самого Барда, который, по его словам, никогда не хотел быть правителем, но оказался вынужденным принять на себя это тяжелое бремя. Бильбо не сомневается, что такой человек справиться с подобной ношей, в конце концов это у него в крови. Как и у Торина дубощита. Еще бы они в конце концов нашли между собой общий язык, ух...

Бард неслабо удивляется, когда узнает, что полурослик прибыв не просто погостить, а в качестве представителя Эребора. Ну, почти_представителя, скорее парламентера и миротворца. Это действительно неожиданный поворот, но лучник, подумав, решает, что оно и к лучшему, о чем и сообщает мистеру Бэггинсу, кончики ушей которого краснеют от удовольствия и смущения. Ему, признаться честно, нравится... Нравиться. Вызывать теплые чувства и положительные эмоции у окружающих, укреплять отношения и заводить друзей — все это по сердцу хоббиту. Так что переговоры проходят, пожалуй, очень недурно. По крайней мере Бард соглашается подождать с радикальными мерами и не спешить с решением, вверив руки полурослика судьбу королевского долга. А тот снова ручается за Торина, даже однажды потерпев постыдную неудачу.
Бильбо не представляет, как он уговорит Торина возобновить добрые отношения в Дейлом, следуя памяти прошлого, ведь когда-то они и впрямь плотно сотрудничали, приумножая богатства друг друга за счет взаимовыгодных политических сделок и простой торговли. Мистер Бэггинс искренне верит в благородство Короля Эребора, ведь более совестливого гнома еще поискать, но если тот заупрямиться из-за своей гордости и истории с Аркенстоном, Бильбо готов отдать Барду свою честно заработанную часть сокровищ Горы, ту самую долю, причитающуюся взломщику в соответствии с договором, подписанном еще в солшечном Бэг Энде.

Именно с такими мыслями Бильбо Бэггинс покидает Дейл, отправляясь в обратный путь, навстречу Одинокой.