Родственные связи

Все известные родственники

Отец: Генрих Вирвейлер (1326–1408, ✝ 82 года), барон Рамсфорда
Мать: Хильдегарда Волмарк (р. 1331, 79 лет), вдовствующая баронесса Рамсфорда

Брат: Фридрих Вирвейлер (р. 1353, 57 лет), барон Рамсфорда
Жена брата: Гертруда Волленберг (р. 1358, 52 года), баронесса Рамфорда
Племянник: Ульрих Вирвейлер (р. 1378, 32 года), наследник барона Рамсфорда
Жена племянника: Агнес Лайбер (р. 1381, 29 лет)
Двоюродный племянник: Рупрехт Вирвейлер (р. 1403, 7 лет)

Племянник: Дитрих Вирвейлер (р. 1384, 26 лет), капитан имперского флота
Жена племянника: Эльза Уфферинг (р. 1387, 23 года)
Двоюродная племянница: Клара Вирвейлер (р. 1408, 2 года)

Племянница: Мехтильда Вирвейлер (р. 1388, 22 года)
Муж племянницы: Рудольф Виллум (р. 1382, 28 лет), капитан имперского флота
Двоюродная племянница: Эльсбет Виллум (р. 1409, 1 год)

Брат: Конрад Вирвейлер (р. 1357, 53 года), офицер имперской армии
Жена брата: Беатрикс Рован (р. 1365, 45 лет)
Племянник: Альбрехт Вирвейлер (р. 1390, 20 лет), офицер имперской армии

Сестра: Адельхайд Вирвейлер (р. 1370, 40 лет)
Зять: Герхард Вирвейлер (р. 1366, 44 года), кораблестроитель в Эндоре
Племянник: Отто Вирвейлер (р. 1400, 10 лет)
Племянница: Хедвиг Вирвейлер (р. 1404, 6 лет)

О персонаже
Любая добротная история начинается с основ, а основа человека — его семья. Происхождение будущего Верховного Хранителя отнюдь не блистательно, почти заурядно. Семейство Вирвейлеров, хоть формально и считается благородным и даже владеет баронством, не может возвести свой род ни к выдающимся предкам, ни к легендарным героям. Полдюжины поколений назад Вирвейлеры были обычной городской семьёй в Эндоре, жившей рыбной ловлей и торговлей.

Выделиться им удалось лишь одним: бережливостью, переходящей в скупость. Репутация жадных скопидомов давно пристала к Вирвейлерам крепче родового герба, но самих представителей семьи такая слава никогда особенно не обижала. Именно расчётливость, удачные браки, разумные вложения и бесчисленные услуги власть имущим позволили им выбить себе заветное место под солнцем.

Пусть Рамсфорд и по сей день остаётся едва ли не самым жалким баронством во всей империи — парой деревень да уродливым полуразрушенным замком, не приносящими почти никакого дохода, — Вирвейлеры прекрасно научились извлекать выгоду из самого титула. Будучи исконными жителями Эндора, семья скупила множество имений в этом северном имперском порту, приобрела доли во многих предприятиях, и едва ли кто-то ныне вспомнит, когда барон Рамсфорда в последний раз навещал свои несчастные владения. Большинство эндорцев скорее очертит пару городских кварталов и назовёт их настоящим баронством Вирвейлеров, чем найдёт на карте сам Рамсфорд.

Будущий церковный иерарх родился третьим сыном барона Генриха Вирвейлера и баронессы Хильдегарды. Всего у четы было четверо детей, и каждому Генрих с ранних лет определил место в семейном замысле: титул был один, сыновей — трое, а Вирвейлеры слишком хорошо знали цену наследственным раздорам, чтобы пускать подобные дела на самотёк.

Фридрих, старший, с детства готовился стать бароном Рамсфорда и главой рода. Ему доставалось лучшее из доступного образования: его учили одинаково уверенно управляться мечом, копьём, лошадью и пером. Наследник Вирвейлеров должен был уметь не только сражаться, но и считать, торговаться, судиться и заключать выгодные соглашения.

Конрад, второй сын, предназначался в помощники брату-наследнику — и в возможную замену, случись с Фридрихом беда. Вирвейлеры не славились слабым здоровьем и не имели привычки заранее ждать несчастий, но запасной план предпочитали держать всегда, особенно когда речь шла о судьбе семьи. К тому же Конрад с юных лет тянулся к морю, словно напоминая всем, что когда-то именно в порту, на рыбном промысле и торговле, его род начал зарабатывать себе имя.

Матиас же, третий сын, представлял собой уже не столько надежду, сколько будущую проблему. На плодовитость Вирвейлеры никогда не жаловались, и трое взрослых сыновей рано или поздно обещали обрасти собственными детьми, притязаниями и обидами. Потому Матиаса с ранних лет отдали на воспитание в семинарию при эндорском храме. Единственной дочери, Адельхайд, Генрих берег иную роль: удачный брак, способный укрепить положение семьи там, где золота и долговых расписок оказывалось недостаточно.

Обучение Матиаса шло гладко — почти образцово. С юных лет он выказывал усидчивость, исполнительность, живой ум и редкую для своего возраста прозорливость. Не раз и не два молодой послушник помогал находить утраченные или украденные магические артефакты, выводя на чистую воду нерадивых однокашников. Этим он быстро снискал расположение аргенторов, а позднее — и самого либриона.

Дело было не только в прилежании. Матиас оказался вырожденным магом: он чувствовал следы применения магии там, где другие видели лишь пустое место. В миру такой дар был почти бесполезен: магией пользовались по поводу и без, оставляя за собой слишком много следов, чтобы отличить важное от случайного. Зато в среде церковников, где ценились послушание, смирение и отказ от мирских излишеств, умение замечать скрытое становилось редким и полезным преимуществом.

К тому же Матиас рано понял, зачем семья спровадила его в храм, и не стал противиться отцовскому замыслу. Он охотно принял избранный для него путь и ещё в юности дал обет целибата, навсегда отказавшись от права завести жену и детей. Такой шаг впечатлил даже собратьев по вере: далеко не каждый решался отречься от мирской жизни в подростковом возрасте. Большинство предпочитало откладывать подобные обещания до дня получения первого настоящего церковного поста.

Дальнейшая карьера Матиаса складывалась именно так, как и следовало ожидать от человека его дарований: послушник стал писарем, писарь — проповедником, проповедник — аргентором. Из храма Эндора его перевели в Талмир, а оттуда — в Соларум, где способности всё ещё молодого церковного служителя нашли наилучшее применение.

В столице Матиас оказался человеком почти идеального положения: достаточно способным, чтобы быть полезным, и достаточно чужим, чтобы не иметь собственных прочных связей ни среди мирской знати, ни среди духовной. Именно это сделало его удобной фигурой для недавно взошедшего Верховного Хранителя Иоанна, ещё только укреплявшего свою власть. Заняв высочайший пост, Иоанн спешил вычистить храм от наследия предшественника: недоброжелателей, сомнительных союзников и тех, кто прежде хранил верность другому претенденту и не смирился с поражением.

Поначалу Матиас был далёк от высокой церковной борьбы, но быстро разобрался и в тонкостях минувшего Конклава, и в том, как на деле избирают Верховного Хранителя. Реальными кандидатами почти всегда становились столичные либрионы — как Соларума, так и главных городов провинций. Все прочие, сколь бы благочестиво ни рассуждали о воле небес, по большей части торговали своими голосами, влиянием и молчанием. Иоанн купил, переиграл и запугал достаточно из них, чтобы взойти на престол храма, — но борьба не заканчивается с победой, и многие проигравшие лишь притаились, выжидая своего часа.

Именно здесь Матиас сослужил Иоанну большую службу. Он воспользовался не только собственным умом и церковным положением, но и деньгами, связями и талантами своей семьи. Эндорские церковники, наёмники, торговцы и соглядатаи, преданные земляку или хотя бы его кошелю, помогли выявить затаившихся предателей, опорочить уцелевших соперников, купить слабых и запугать малодушных. Вирвейлеры редко творили чудеса, но умели превращать золото в нужные решения.

Когда храм был вычищен, а власть Иоанна — упрочена, наградой Матиасу стало возвышение: он занял освободившееся место либриона Соларума. Получив лучшее из возможных доказательств лояльности, Иоанн не стал отпускать молодое дарование далеко от себя. Он держал Матиаса при дворе, советовался с ним при случае и всё чаще поручал ему важные дела — как явные, так и тайные.

Мало кого удивило, что Верховный Хранитель обзавёлся доверенным любимцем. Кумовство в церкви существовало всегда, хотя в этом случае странным казалось другое: Матиас не приходился Иоанну ни родичем, ни свойственником, ни давним другом. В последующие годы он исправно служил ушами и глазами своего покровителя в церковных делах столицы.

Репутация у Матиаса была непростая. Многие видели в нём выскочку, слишком быстро и едва ли заслуженно получившего пост, о котором иные мечтали десятилетиями. Потому он избрал тактику малых шагов: не спорил с храмовыми старцами, не кичился доверием Верховного Хранителя и охотно признавал собственную молодость и неопытность. Более того, Матиас умело выставлял себя едва ли не жертвой обстоятельств: дескать, Иоанн не возвысил верного слугу, а наказал его, взвалив на плечи неподъёмную ношу столь важного поста.

План сработал. Со временем Матиас стал “своим” среди храмовых старцев — настолько, что те начали посвящать его в сокровенные тайны церковного закулисья. Годами он вёл двойную игру, перенося сведения от старцев к Иоанну и обратно, каждый раз решая, какую правду открыть, какую исказить, а какую оставить при себе.

Так продолжалось бы и дальше, если бы не всё более настораживающие замыслы Верховного Хранителя. Правление императора Вольфганга III было столь же блистательным, сколь и затянувшимся. Государь не молодел, и с каждым годом империя, внешне укреплённая до предела, начинала давать трещины там, где прежде никто не ждал беды. Одной из таких трещин стала церковь — издревле один из главных столпов императорской власти.

Что именно подтолкнуло Иоанна к опасным мыслям, сказать трудно. Холодный расчёт, гордыня, страх перед грядущей смутой или особое прочтение священных текстов — всё это могло привести его к одному и тому же выводу: церковь слишком долго оставалась опорой трона, хотя, быть может, сама должна была быть его основанием. Сначала это звучало как богословское рассуждение. Что, если власть императора законна лишь постольку, поскольку освящена Верховным Хранителем? Что, если трон не стоит над храмом, а нуждается в его благословении, как меч нуждается в руке, способной направить удар?

Произнеси подобное кто-нибудь другой — и, вероятнее всего, лишился бы не только сана, но и головы. Однако с Матиасом Иоанн мог говорить откровенно: доверие между ними строилось годами. На словах Матиас поддерживал покровителя, спорил осторожно и больше слушал, чем возражал. На деле же начал действовать против него — не из любви к императору и не из внезапного благоговения перед троном, а из страха перед тем, чем подобные замыслы могли обернуться для самой церкви. Вера сильна словом, обрядом и послушанием; трон же говорит армиями, золотом и драконами.

Матиас понимал: если храм первым бросит вызов короне, он может не пережить ответа. Собрав вокруг себя немногочисленных доверенных лиц и единомышленников, он начал искать путь к отстранению Иоанна прежде, чем тот успеет навлечь на церковь всю тяжесть императорского гнева. Сделать это становилось всё труднее: слухи уже просачивались за стены храма, а сам Верховный Хранитель с каждым месяцем делался менее осторожным, всё чаще принимая тревожные мысли за откровения, а опасные замыслы — за историческую необходимость.

Окончательно дело приняло скверный оборот, когда кронпринц Филипп возглавил расследование против церкви и Трибунала, вооружившись слухами о непомерной коррупции, злоупотреблениях и тайных сделках внутри духовной иерархии. Будучи одним из первых лиц столичного храма, Матиас не мог уклониться от показаний. Впрочем, принц не услышал от него ничего такого, что могло бы принести короне немедленную пользу. Матиас умел говорить правду так, чтобы она оставалась бесполезной.

Когда интерес короны к столичному либриону на время угас, Матиас счёл благоразумным удалиться от двора и вернуться в родной Эндор. Под защитой семьи, старых связей и родных городских стен он пережил и незавершённое расследование, и Падение, заставшее врасплох всю империю.

Вскоре после трагедии Матиас поспешно прибыл в столицу. Пользуясь прежним доверием Верховного Хранителя, он был введён в круг его ближайших дел и узнал о тайном приказе, данном поисковому отряду: императора следовало умертвить, если тот будет найден живым. Матиас попытался отговорить Иоанна от этого шага, но быстро понял, что осторожность более не властна над его покровителем.

Тогда Матиас сделал то, что Вирвейлеры всегда умели делать лучше многих: заранее выбрал сторону, способную пережить грядущую бурю. Он установил связь с матерью императора, чья судьба ещё оставалась неизвестной, и передал ей всё, чем мог быть полезен: сведения, имена, церковные связи и понимание того, как устроена внутренняя машина храма. Сам того желая или нет, Матиас сыграл свою роль во внезапной смерти Иоанна.

Последующий Конклав мог стать новой трещиной в фундаменте государства, ещё не оправившегося от недавней катастрофы. Однако либрионы, к удивлению многих, быстро сошлись на кандидатуре нового Верховного Хранителя. Матиас был достаточно известен, чтобы претендовать на высочайший пост в церковной иерархии, но недостаточно грозен, чтобы его возвышение казалось кому-либо прямой угрозой.

Такой компромисс устроил всех. Влиятельные либрионы не желали ввязываться в изнурительную борьбу друг с другом. Корона, потрясённая гибелью императора и почти всех его наследников, была занята куда более насущным политическим кризисом. А сама церковь получила нового Верховного Хранителя — человека, который слишком хорошо знал цену верности, предательства и своевременного молчания.

Навыки
Вырожденный маг. Чутье на магию. Может чувствовать следы недавнего применения магии, следы мощных магических артефактов или предметов. Ощущает это как специфический запах — уникальный для каждого случая. Способность пассивная, срабатывает помимо воли Матиаса и не всегда осознанно. Запах легко можно спутать с бытовым.
Начитан — особенно в истории, теологии, богословии. Обладает неплохими ораторскими навыками, превосходной дикцией и тембром голоса, который многие охарактеризуют как приятный.

Артефакты
Нет.

Дополнительно
Владеет двумя крупными сторожевыми собаками северной выводки — поджарые, высоконогие, короткошёрстные, с гладкой чёрной мастью и рыжими подпалинами на морде, груди и лапах. У обеих узкие сухие головы, настороженные тёмные глаза и высоко поставленные острые уши.

Пробный пост

Пост

- Мечтать никто не должен, но ты не отличаешься острым умом нашей матери и щепетильной дипломатией деда. Не вижу, какая польза от тебя в Малом Совете, - скалясь, ответил Эйгон. Чем сильнее Хелейна теряла контроль над своими словами, тем приятнее было юному королю дразнить её. В конце концов, она всем своим поведением старалась казаться выше импульсивных и скорых на гнев братьев, хотя мало чем отличалась от них - просто могла скрывать это за маской учтивости и безразличия.
- В таком случае, я буду вынужден запереть тебя в твоих покоях после коронации. Наплету придворным про внезапную болезнь, подкосившую тебя, и запрещу всем навещать тебя. Через неделю-другую одиночества, без детей и родных, твоё мнение обязательно изменится, - с блеском в глазах парировал король, сложа руки на груди. Никогда ещё Эйгон не исполнял свои угрозы в адрес родных, но теперь у них не было повода не верить - через час он наденет корону и станет полноправным правителем государства. Их отцом многие восхищались, но методы у Визериса были что надо - он вырезал языки нескольким Веларионам и запер свою дочь на Драконьем Камне, когда та воспротивилась его воле. В конце концов, Эйгон хотел в этом плане брать пример со своего усопшего отца, хотя тут он должен преуспеть.
- Ты и взаправду глупа, если думаешь, что я не участвую в жизни нашего первенца. И ты ещё глупее, если полагаешь, будто я не отрубил бы голову тому, кто всерьёз предложит отправить Джейхейриса в лапы противника, - Эйгон засмеялся, получая невероятное удовольствие от замешательства жены. Смотреть, как она осознаёт свою ошибку и недальновидность было для него усладой.
- Ты позволила нашей матери и деду манипулировать собой, настроила против себя Лорда-Командующего и без сопротивления отдала своего старшего сына в чужие руки. И всё это за первый день, - тонкая улыбка Эйгона говорила сама за себя - он осуждал и насмехался над девушкой, как делает это при каждом удобном случае.
- Какими словами сир Кристон оправдал твоё вероломство и стремление быть в Малом Совете? Утверждал, что ты сможешь защитить своих детей? - короткий смешок Эйгона оголил всю картину. План короля оправдался полностью - с помощью Лорда-Командующего и тяги Хелейны к защите детей, королеву удалось приманить в ловушку и без особых усилий отнять у неё наследника, на благо самого наследника, кстати.
- Я не собираюсь терять своих детей в этой войне. Если наша сестра объявит себя королевой и развяжет войну, я тут же отправлю Джейхейру и Мейлора из столицы, - на сей раз король не скалился и не улыбался. Пожалуй, единственное, чем Эйгон и Хелейна похожи - любовь к своим детям. Пусть они любили их по разному, каждый из них был готов сделать всё, лишь бы уберечь от опасности. Оставил Эйгон Джейхейру и Мейлора из убеждения, что сейчас в столице не так опасно, либо из нежелания уязвить жену ещё сильнее - не знает даже сам король.
- Пусть наша мать и сир Кристон утверждают, что я - законный король Семи Королевств, - Эйгон присел на край кровати, опустив голову. Моменты близости и откровения у королевской четы были крайне редкими, но всегда спонтанными. Они могли возникнуть даже во время самой ярой словесной перепалки, как только бывший принц задумывался о чём-то важном, имеющим большое значение не только для него, но и для его семьи.
- Но каждый житель королевства знает, что наш отец выбрал её своей наследницей. Её он держал подле своего трона, ей присягали лорды Семи Королевств и клялись защищать её права, - Эйгон постукивал пальцами по изголовью кровати, будто у него был нервный тик, - Если бы её воцарение не поставило бы под угрозу жизни наших детей, я никогда не посмел бы перечить воле отца и носить корону. Меня не готовили к подобному, не учили править или воевать, - он встал с кровати, подойдя ближе к жене. Сняв с шеи Хелейны цепь с рубином, король бросил его на кровать и достал из кармана другой. Блестящий желтый амулет из золота был увенчан необычным чёрным драконом - Эйгон заказал его у Гильдии Алхимиков, которые применили специальные знания для создания чёрного золота, крайне редкого материала, не встречающегося в природе. Золотой и чёрный - именно такие цвета выбрал Эйгона себе для личного герба, надеясь подчеркнуть свою привязанность к Солнечному Огню, дистанцироваться от зеленоватости своей матери и традиционных цветов своей сводной сестры.
- Я готов пожертвовать своей жизнью, твоей, жизнями наших братьев, матери или деда, - опустив руки на плечи жены, Эйгон смотрел в глаза Хелейны на зеркале, к которому они оба были обращены, - Но не жизнями наших детей. Если для их безопасности нужно будет отправить их за тысячи миль от нас, я так и поступлю.