Родственные связи

Все известные родственники

Отец: Аларик Лове́лл (ум. 1397), граф Белдора.
Мать: Марцеллина Лове́лл, графиня Белдора.
Младший брат: Искандер Лове́лл, был похищен неизвестными в возрасте пяти лет.
Супруг: Лэклейн де Годерак, барон Гойнгвирага и Юпосты.
Дети: дочь Элиабель (17), сын Беренгар (14).

О персонаже
"Все решено до нас", - частенько говорила графиня Ловелл, и истина эта тавром ложилась на кожу, вынуждая прятать незримые шрамы за дорогими тканями.

Медея никогда не хотела делаться ведьмой, но Искра сама выбрала ее. Магия пришла внезапно и бесповоротно, непредсказуемой яркой вспышкой. Медея быстро поняла, что Искра — не дар — клеймо, которое нельзя не принять. В десять лет ее отправили в Черный шпиль, и с этого момента детство закончилось. В шпиле Медею учили управлять силой, и не спрашивали, хочет ли она вообще быть тем, кем ее сделали.

Через год после поступления исчез Искандер — ее младший брат и наследник рода Ловелл. Кулон с серебряной пылью долго был напоминанием о том, что не все утрачено окончательно. Мерцающая стрелка раз за разом подтверждала, что мальчик жив. Но шли годы, а его поиски не давали никаких результатов. Когда артефакт разбили, Медея отчетливо осознала: родители не отказались от поисков, просто надежда стала слишком тяжелой ношей. И теперь ей досталась новая роль, к которой она не стремилась и для которой ее никогда не спрашивали, готова ли она.

Школа магии осталась позади слишком рано, Медея успела проучиться на второй ступени лишь неполных три года. Но кто-то был обязан продолжить род: здоровье графини уже не позволяло выносить малыша, и эта обязанность легла на плечи Медее — стать последней попыткой сберечь наследие. Не позволить оборваться главной линии на родовом гобелене. Ее выдали замуж за старого графа, не наделив правом голоса — как продают имущество ради выгодной сделки с землей и титулами. Граф умер на брачном ложе, не коснувшись ее — двухдневные торжества сделали свое дело, доконав дряхлое тело и слабое сердце. А наутро нашлись те, кто решил, что если нет крови — значит, нет и чести.

Ее словам не поверили.

Второй брак стал поспешным и унизительным: с тем, кто просто "оказался согласен" закрыть глаза на слухи и репутацию. Впервые они увиделись лишь в день свадьбы. Сын барона оказался куда проще и приземленнее, даже можно сказать грубее. Однако он подтвердил невинность Медеи — и этим будто вернул ей имя. Только не веру. Ее первый брак оказался фарсом, второй — компромиссом. И в обоих случаях Медея выступала не человеком, а средством. Она научилась с этим жить, но так и не научилась считать это нормальным.

Материнство не стало для нее ни утешением, ни проклятием — скорее испытанием на выносливость. Дети рождались мертвыми, оставляя после себя лишь пустоту и страх, что, быть может, в ней самой есть нечто неправильное и порченое. Что именно через нее смерть раз за разом находит дорогу в дом, и не зря она никогда не желала стать матерью. Не потому что боялась, а потому что знала цену: в этом мире материнство всегда оставалось не выбором, а обязанностью. Выжила лишь малышка Элиабель, имевшая смелость родиться девочкой, словно в пику разочарованной матери не желая прекращать ее мучения.

Отношения с Лэклейном совсем разладились. Медее претила идея быть трофейной женой, которую возят из шатра в шатер вслед за армией мужа. Проводить время на пирах и охотах, выставляя свою жизнь напоказ, казалось чем-то бессмысленным, даже грязным. Она всегда находила повод остаться дома, часто используя беременности и заботу о дочери словно щит. Дочь же куда больше тянулась к отцу, тем самым лишь туже затягивая непростой узел несостоявшихся материнских чувств.

Все было не так, она всю жизнь не понимала себя. Медее всегда казалось, что она хочет быть кем-то. Человеком, которого ценят за ум, за решения, за поступки. Не за предрасположенность быть проводником магии, не за текущую в венах кровь, не за способность взрастить дитя в чреве и залатать дыру в родовой истории.

Кто-то сказал бы — то есть мужчиной?
Но нет. Проблема была иной: Медея страстно хотела стать кем-то — и не могла понять, кем ей хочется, а не позволено, быть.

Любовь застала ее врасплох — она не хотела влюбляться в другого, несмотря на то, что давно охладела к мужу. Чувство стало запретным, похожим  скорее на ошибку, чем на спасение. И все же Медея позволила ему случиться. Мальчик, которого она родила, официально считался сыном Лэклейна. Но оба брата знали правду — отцом мальчика был Бертран — и молчали. Медея знала: за подобный грех ей еще предстоит заплатить, но это было неважно. Впервые в жизни она держала на руках не просто ребенка, а результат собственного выбора. Так ей хотелось думать, чтобы оправдать наполнившую ее сердце любовь — к ребенку и к мужчине, давшему ему свою кровь. Так ей хотелось верить, чтобы не замечать, что главные решения между собой по-прежнему принимают мужи — Лэклейн и Бертран. Что главное — чтобы именно их все устраивало.

Когда пришли вести о болезни родителей, Медея сразу же решила, что должна ехать. Взяв с собой сына, в страхе что в ее отсутствие наследнику навредят, чтобы все досталось бастарду, она отправилась в путь, ни минуты не сомневаясь, что возвращение в родовое графство будет похоже на вскрытие старых ран. Она не ошиблась. Дядя уже говорил языком законов, в которых для нее не находилось места. Право, по которому все должно было достаться мужчине, не оставляло места для споров — если не считать одного: Искандер все еще был жив.

Разбитый кулон продолжал мерцать, напоминая о том, что история семьи не закончена, как бы ни было удобно считать иначе. Медея вступила в борьбу не из упрямства и не из жажды власти. Ей было важно другое: не позволить поставить точку там, где еще не должно ее быть. Медея отказалась уступать, возразила: Искандер жив, а до его возвращения именно она намерена управлять делами дома и не позволит вычеркнуть брата из истории. Впервые в жизни она не подчинилась. Медея не знала, найдет ли брата. Не знала, сумеет ли спасти наследство. Не знала, что ждет ее впереди. Но знала точно: впервые в жизни она выбирает сама.

И этого было достаточно.

Навыки
Для магов: II ступень, направления: иллюзии и целительство.
Для людей: увлекается каллиграфией и реставрацией древних текстов, способна отреставрировать поврежденный документ, лучше запоминает информацию если записывает ее. Красиво поет, но не любит делать это публично для привлечения внимания.

Артефакты
Хрустальный кулон в виде компаса на цепочке. Внутри кулона кровь, смешанная с серебряной пылью. Два таких кулона получили в подарок граф и графиня Ловелл, и передали их своим детям. Внутри кулона Медеи смешанная с серебром кровь Искандера. Внутри кулона Искандера - кровь Медеи. Артефакт работает подобно компасу, настроенному на того, чья кровь заключена внутри. Серебряный песок складывается в стрелку, указывая направление к человеку. Если серебро мерцает - значит человек жив, а если потускнело - мёртв. Кулон, оставшийся у Медеи, разбит - вся кровь брата из него вытекла. И внутри на стенках осталось лишь серебро, мерцание которого заставляет верить, что брат не умер. Местонахождение второго кулона неизвестно в настоящий момент не известно - Искандер его благополучно утратил.

Дополнительно

1. Подмена детей в доме де Годерак

2. Похищенный сын графов Ловелл

Искандер Ловелл (он же Моргул) в пятилетнем возрасте был похищен из Алькана, куда его родители прибыли с визитом. О том, что у него была семья, не помнит. В отличие от Медеи, которая прекрасно помнит о пропавшем младшем брате и не теряет надежды однажды его найти.

В настоящий момент граф и графиня находятся при смерти. В личном сюжете Медея планирует приехать в Белдор на время, чтобы ввязаться в распри с дядюшкой за родительское наследство и поискать брата. Но Сольнмарк все еще остается ее домом, и она будет туда возвращаться.

3. Хронология в датах

Пробный пост

Пост

Стук. Стук. Стук-стук-стук.

Гарри казалось, что за месяцы плена он должен был очерстветь. Даже кожа, принимавшая на себя удар за ударом, делалась тверже, крепче. Что уж говорить о мягком нутре — случившееся кого угодно перемололо бы, не покройся он крепким панцирем, не попытайся окостенеть.  Так думал Гарри Поттер ночами, когда даже царапать черточки на камне стены уже казалось бессмысленным.

Когда его освободили, ему казалось, что он должен был свихнуться. Что он просто сойдет с ума, не имея права даже мечтать о возвращении прежней жизни, но взрастив в себе достаточно эгоизма, чтобы желать этого больше всего на свете. Гарри не чувствовал себя зверем в клетке — все было куда хуже, а сам он — куда ничтожней. Ведь что может быть ужаснее, чем плетью бьющая правда — твое приближение лишь навредит любимым. Раз за разом Гарри спрашивал себя, готов ли в кровь раздробить плечевые кости таким неподъемным чувством вины? Он уже искалечил жизни Джинни и Джеймса — одним лишь своим присутствием. Тем, что позволил себе такую слабость, и выжил. Неужели ему мало оставить на месте родного дома руины? Неужели он не успокоится, пока не оставит камня на камне?

Но когда Джеймс играл с мышонком с потрепанным хвостом-ниточкой, когда забирался к Рону на колени или ложился на живот, скрестив в воздухе лодыжки — как когда-то делала она — Гарри не мог врать себе. Он любил Джеймса и Джинни больше всего на свете, больше самой жизни, и готов был умереть ради них. Но еще он знал, что смерть — не такой уж и сложный выбор. И что остаться, чтобы позволить близким требовать расплаты по всем счетам — гораздо сложнее. Поэтому, покуда существовала даже крохотная капля надежды, Гарри обещал себе — тому себе из счастливых воспоминаний, где их еще было трое — не сдаваться. Он знал, что шансы ничтожны — если повезет, может быть один к ста, или даже к тысяче. И все же он готов был использовать их все. Каждый чертов шанс — каждый вдох и каждый удар изнутри о ребра — становился смыслом. Даже если придется ждать сотню лет. Даже если придется выдержать пытки или унизительное недоверие бывших товарищей — Гарри не знал, что хуже — он будет цепляться, вгрызаться в любую призрачную иллюзию, пока за одним из нарисованных на холсте очагов не почувствует тепло настоящих языков пламени.

Потому что однажды Джинни сказала ему "Гарри Джеймс Поттер, даже не думай сдаваться".

А потом ударила заклинанием. Гарри не нужно было ее прощать, когда сознание вернулось к нему. Он знал — только так Джин могла показать, насколько ей больно. Никакие слова не вместили бы все то горе, что выпало на их долю. Только безмолвный крик, только резкий взмах любимой ладони, когда-то дарившей ласку. Гарри хранил эту боль, лелеял подобно повисшей на перевязи руке — будто это могло помочь ему стать хоть на дюйм ближе к мигу, говоря о котором он мог бы вновь сказать «мы». Даже если это «мы» и теперь разобьется вдребезги, став попыткой размозжить его череп о железный каркас кровати.

Когда Рон сказал что, кажется, ему удалось найти в воспоминаниях Джинни «что-то», Гарри отчетливо ощутил, как снова тянет пальцы к огню. Он готовился поплатиться за надежду ожогами, был способен отдать каждый сантиметр своей кожи жгучим и едким шрамам, лишь бы только она... снова... хоть на секундочку...

В горле стоял комок, и сердце бешеной птицей билось об него снизу.

Стукстукстук.

С каждым шагом ноги делались тяжелее, и все же он шел вперед. Без щита, без особых чар — на песчаном берегу он был единственной темной точкой. Как метка в мягкой сердцевине запястья, куда сквозь стигмату должен вонзиться гвоздь.

С каждым шагом «Ракушка» все приближалась, и Гарри находил десятки причин повернуть назад. Что если кто-то примет его за угрозу? Что если Джинни примет его за угрозу? Что если он напугает Джинни и Луну? Что если все испортит? И все же его тянуло туда. Как полюс становится единственным  маяком для магнитной стрелки, Джинни  стала таким же ориентиром для Гарри Поттера. Ему казалось, он способен найти ее вслепую, наощупь — в безоговорочной вере, что внутренний компас не подведет. И все же теперь, стоя у порога коттеджа, он долго не решался сделать последний шаг.

А потом вздохнул, поднялся на ступеньку и открыл дверь — будто возвращался туда, где его ждут по-настоящему, а не пытался пробраться в дом, где ему не рады.

Стоя в дверях кухни, Гарри не знал что делать. В один момент на него обрушились воспоминания. «Ракушка» была совсем не похожа на «Нору», здесь во всем чувствовалось присутствие Флер и Билла. И все же что-то роднило их, заставив Гарри оцепенеть. Он и сам не знал зачем, но поднял палочку и заклинанием зажег лампу — молча, все еще не произнося ни звука. Будто решаясь хоть на какой-нибудь компромисс — хотя бы так заявляя о том, что пришел, неизвестно кому.

Он не знал, что будет. Но знал, что больше всего шансов стоит дать версии, где он молча просидит на кухне всю ночь, словно надеясь почувствовать сердцебиение Джинни сквозь разделяющие их доски половиц, потолков и стен. А потом уйдет, никем не замеченный. Но почему-то было важно сообщить хоть кому-то «я здесь». «Я все-таки пришел». Даже если этим кем-то будет лишь он сам — Гарри Джеймс Поттер, который никогда не позволит себе взметнуть над головой белый флаг.