Родственные связи

Все известные родственники

♰ Флорин Диньеш — дедушка, боярин;
♰ Мирука Диньеш — бабушка, боярыня;
• Александр Неглинский — отец, боярин из знатного рода;
• Анка Диньеш (в замужестве Неглинская) — мать, боярыня;
• Влада — старшая сестра;
• Таяна — старшая сестра;
• Белтасар Эль-Баст (при рождении Белослав Диньеш) — дядя, маг ll ступени, некромант, вор, шпион, авантюрист;
♰ Милана Лисова — старшая двоюродная сестра, дочь Флорики, некромантка, погибла во время Дня Падения;
• Велия Дэйбрейкер (Тейнгилль) — названая тëтушка, «жена» Белтасара, некромант и изобретатель;
• Свейн и Айса — младшие двоюродные брат и сестра от Велии;
♰ Елена Диньеш — тëтя, первая жена отца, погибла от «несчастного» случая;
• Флорика Диньеш — тëтя, мать Миланы, преподаватель в Крессалите.

О персонаже
После побега доброго дядюшки Белослава, о котором ещё многое предстояло узнать, будущая мать Ростислава — Анка и её любовник Алексаша из знатного рода Неглинских по всем правилам сыграли свадебку и взялись за дело. Первой родилась Влада, за ней Таяна, а третьим (спустя порядочное время) явился, наконец, и мальчик — наследник богатых земельных владений и важных бумажек.

Ростислава обожали все, и он бы скоро к этому привык, если бы не тяжёлая рука дедушки Флорина, которая имела свойство на него больно падать. Не за проказы или капризы, — нет, забиякой он никогда не был! — а за то, что всегда развлекал себя сам, ведомый живым любопытством туда, куда совать нос малышам не должно. С ранних лет общество сестëр приобщило его к легендам, книгам и рукоделию (последнее хорошо развило в нём внимание и научило пальцы быть послушными).

Искра Ростика пробудилась лишь в семилетнем возрасте, когда того почти никто не ждал. Отец и мать приняли эту новость без особой радости, имея на него виды. Особенно грустили сёстры, оставленные по воле богов без дара. Первый год вдали от дома дался Ростику очень тяжело, второй полегче, а дальше всё стало совсем понятно и даже весело. Он быстро преуспел в учёбе, оброс товарищами и завистниками, познакомился с Миланой, Флорикой и другими талантливыми магами, с которых неустанно брал пример.

Несмотря на редкие встречи, каждое лето отец не оставлял идеи повлиять на любимого сына, хотел приобщить его к управлению вотчинами или занятиям, приличным для юноши. Но Ростик саботировал, не имея к ним природной склонности: «случайно» упускал сокола, неловко обращался с лошадью и часто жаловался на мигрень. С годами отец переменил своё отношение к сыну, сообразив себе новую выгоду, и всё чаще стал использовать его в средствах политического шпионажа, задавая  осторожные вопросики в духе: А какие настроения в Академии? На чьей стороне Верховный Маг? Можно ли сварить зелье против княжеской хвори? и др.
 
Вместо того чтобы махать мечом,  Ростик мог часами сидеть с маленьким резцом и создавать из липы или кости крошечные фигурки зверей и птиц. В свободное время ему нравилось сидеть в отцовской библиотеке: упражняться в языках, учиться виртуозно писать уставом и вязью, а также вырисовывать заглавные буквицы в книгах, добавляя туда сусальное золото. Научный интерес всё чаще настигал его у водоёмов или в лесах, где видилась возможность встречи с потусторонним. Так, ходить по лезвию ножа в погоне за знанием сделалось для Ростика образом жизни. Он часто дразнил себя мыслью остаться в Крессалите насовсем, не выезжать домой; мечтал об экспедициях и летних практиках, но всё никак не мог осмелиться лишить тоскующую мать счастия милого свидания.

После успешной сдачи Велиара он определился с тем, чтобы всерьёз заняться артефактами. Выбор магии иллюзий в качестве второго направления был по большей части продиктован необходимостью. На старшего Неглинского было совершено покушение, несчастной жертвой которого пал старый Флорин. Перед Ростиславом, едва овладевшим первой ступенью, остро встала задача защиты семейных тайн. На каникулах вместо исследований он всерьез занялся тем, чтобы скрыть отчий терем от дурного глаза, обшил одежду всех домашних рунами и, забегая вперёд программы, попытался составить им хоть сколько-нибудь понятное наставление в том, как в своё отсутствие проверять подарки на наличие скрытых проклятий.

А потом вдруг Соня, простая сокурсница, стала для Ростислава предметом размышлений отнюдь не дружеских. Получив известие о намерениях сына связать себя узами брака с бесфамильной девицей, отец пришёл в негодование, но Анка научила мужа действовать хитрее. Ночь испытаний миновала, а с нею кончилось и дело. По дворам пошли толки о сбежавшей из леса невесте. Александр разорвал сговор, ссылаясь на божественные знаки, чем навсегда отвернул от себя сына.

Погрузившись в уныние, Ростислав искал успокоение в труде и всё никак не находил. В этом настроении его нашёл однажды пропавший дядя. Белтасар ловко сумел сблизиться с племянником, открыть ему горькую семейную тайну и заодно весьма занятные перспективы в некромантии. На исходе лета было принято решение, стоившее молодому боярину всех прелестей прежней и грядущей жизни. Изобразив свою смерть, Ростислав покинул Светолесье вместе с Белтасаром и перебрался в Башню, где — какой сюрприз! — встретились давно знакомые лица.

Теперь уже Теодор Эль-Баст, или попросту «Тень», под началом опытных наставников начал постигать сложнейшее искусство некромантии. Сильное увлечение, разом возникшее в нём, грозило перерасти в одержимость, чего опасались старшие маги, привыкшие не доверять всяким юнцам-недоучкам. За шесть лет в Башне Тео особенно преуспел в древней ритуалистике, которую другие списали со счетов, посчитав опасной. Бессонные ночи он коротал за расшифровкой архивных фрагментов, а иногда проводил тайные эксперименты с забытыми техниками... В таком деле, как известно, никогда не обходится без импровизации. Ритуалистика, как  геометрия, — наука творческая.

Когда длинные руки Императора посягнули на независимость некромантов, Тео не струсил перед лицом опасности и был готов пожертвовать собой в ритуале, предложенном Серивером. Многие погибли в тот день, но ему «повезло» выжить. Их осталось десять — в отчаянном положении, проклятых всей Империей. Не успев как следует оплакать товарищей и родных, они стояли на пороге новых и дерзких решений. Как здорово, что Тео в этом спец. Ошибаются те, кто считает его безрассудным. Он просто оригинальный. Это совсем другое.

Навыки

• Маг I ступени, создаёт и изучает артефакты, творит иллюзии, балуется некромантией и древними ритуалами.
• Обучен грамоте, арифметике, истории, географии — всё как и полагается боярскому сыну. Владеет светским этикетом (но пренебрегает им, когда изображаться нет необходимости).
• Безупречно обращается с пяльцами, вяжет, плетëт сложные узоры и канитель. Применяет магию иллюзий в узелковой магии (наузов) и вышивании защитных рунических схем на одежде.
• Умеет наносить микроскопические ритуальные знаки и узоры на артефакты с помощью гравировки.
• С детства увлекается резьбой по дереву и кости.
• Были времена, когда упражнялся в поэзии, но забыл это, как страшный сон.
• Может за секунду починить сломавшуюся застежку на кафтане или на слух определить, что у кареты треснула ось.
• Плохо стреляет из лука и держит меч; неспособен к тяжёлому труду без магии; дерётся и бегает тоже так себе. Зато хоть плавать в детстве научился.
• Неплохо готовит простые блюда.
• Езде верхом предпочитает коляску, но в целом обращаться с лошадью научен.

Артефакты
«Вторая тень» — серебряная брошь, созданная Теодором и Серивером в ходе исследований расщепления души. Отделяет от души владельца небольшой магический отпечаток, принимающий форму тени, которой Тео может мысленно управлять и через которую ощущать опасность, нежить, духов и следы некромантии. Со временем тень способна развиваться, становясь самостоятельнее и позволяя Тео переносить в неë свое сознание. В перспективе это может стать способом сохранить сознание после смерти тела, но одновременно создаëт риск появления у тени собственной воли.

Дополнительно
• Среднего роста (175 см), нератного телосложения, сутулый и вечно уставший. Во время работы держит волосы собранными.
• Имеет много мелких шрамов на руках и огрубевшую кожу на пальцах.
• Привык к комфорту, мягким тканям, теплу и хорошей еде, но что поделать? Жизнь в Башне научила приспосабливаться.
• Нервозный, склонный к самокопанию  и беспочвенным тревогам. Терпеливый, но если разозлить — мало не покажется.
• Больше всего на свете его забавляют ослы и козы, и речь не всегда о копытных.
• Говорит сам с собой во время работы, озвучивает дальнейшие действия и частенько дискутирует со стенкой.
• Злобно шутит, чаще «про себя».
• К музыке не расположен, но любит послушать гусли.
• Обожает рыбу, солёные огурцы и жареные грибы.
• Напившись, рвётся поспорить.
• Неизбежно захламляет пространство, где живёт и работает; собирает штуки-дрюки на всякий случай и про запас.
• Если дело не касается заклинаний, пишет так, что сам не всегда разберëт.
• Читает грязно: с пометками на полях, которые понятны только ему.
• Любит пить медовуху и сбитень.
• Страсть к экспериментам вкупе с неопытностью закончились для него бессонницей и полной половой дисфункцией. Последнее для молодого человека, конечно, смерти подобно, но надежда, известно, умирает последней...

Пробный пост

Пост

Радость отца — так звали девушку, ждущую его в аду. Директор был немногословен. Всё плохо, если коротко. Можно не успеть.

В голове пошёл отсчёт. Тридцать минут на сборы, нет, хватит и пятнадцати. Скорее всего, придётся оказывать первую помощь на месте. И обязательно подготовить угол. Заранее. Потом не будет возможности.

Люсио выхватил из настольного органайзера чёрный маркер и написал у себя на ладони нежное имя, что прежде никогда не слышал. Сейчас, игнорируя жар от надрывно гудящих труб и дерущие спину вентили, он сжимал в кулаке лямку медицинской походной сумки и чувствовал, как быстро бьëтся Авигаиль в унисон с его огненным сердцем.

Точка обзора нашлась очень быстро. Крупная немецкая фабрика по производству оборудования была здесь единственным многоэтажным зданием на несколько километров. Она расположилась между главным лагерем и стенами Биркенау — бывшей польской деревни. Железная дорога обрывалась  прямо перед дымящими дулами крематория. По правую руку на одинаковом расстоянии друг от друга стояли такие же одинаковые полуизбы-полусклепы. Между ними что-то двигалось, верно, грузовики. Заколоченные гвоздями пыльные окна не дали Люсио рассмотреть всё в мельчайших деталях, но увиденного было более чем достаточно.

Этажом ниже гремела работа, пока за окном с двух сторон занималась заря. Справа, словно от утренней прохлады, куталась в густом жëлто-сером дыме редкая берёзовая роща. Там, в оврагах, горели люди. Люсио не видел этого, но знал, и его колотило от ужаса.

Поймав одну из побрякушек на шее, он накрутил её длинный шнурок на бьющиеся мелкой дрожью пальцы и быстро прочёл молитву одними губами. У него будет не так много времени под защитой чар невидимости. Найти и взять с собой более стабильный артефакт Люсио попросту не успел. Пошёл в чём был, даже не поел перед вербовкой.

Наконец он вырвался из этого тесного закутка наружу, чтобы снова спрятаться за один из низеньких бараков. Теперь ему стало ясно, отчего все фабричные окна заколотили: его тотчас вырвало  желудочным соком от стоящего в воздухе нестерпимо душного запаха палëного мяса. Силой воли прогнав с лица болезненную бледность, Люсио утëр губы и подбородок и принял решение дышать теперь исключительно ртом. Он разогнулся, вгрызаясь ногтями в тëмные брëвна, впитавшие кровь и слëзы, и трижды встряхнул запястье. Маленькие колокольчики тихонечко брякнули, выпуская наружу сероватый, бесформенный комочек, который понял его без слов и умыкнул за угол.

А дальше — под крики и шорох тяжёлых машин неспешным, издевательским шагом пошла минута, одна из самых долгих и самых безрадостных в его жизни.

— ¡Por fin! Где она? — спросил Люсио взволнованным голосом, набрасываясь на подоспевшую тучку, будто ей должно было отвечать за все эти зверства. Пронзëнный жалом осознания, он тут же нацелился на амбар. Там, под тенью низкого потолка и тяжестью чресел надзирателя нашлась наконец она — его Авигаиль.

Взмах рукой, почти неосознанно, — и тучное тело отлетает в сторону деревянной подпорки. Обернувшись в разящее нечто, тучка бросается к жëлтой, мясистой шее, как на сладкую кукурузу. Кровь шумит в голове, не  слышно даже криков.

— Сейчас! Я сейчас! Уже..! — Люсио обнаруживает себя на коленях возле чумазой Авигаиль. Тонкие чары рвутся быстро и неумолимо, отчего то горькая зелень глаз, то короткая борода, то загорелая кожа попеременно просвечивают через них.

На периферии две чёрных алкающих точки. Глядят, как всегда, вопросительно: позволишь, хозяин? позволишь убить его?

Люсио сглатывает. Ему так плохо сейчас, но он всё равно сглатывает и резко отрицательно мотает головой. Мы не в праве, — понимает Пепе и разочарованно отступает, бросая офицера всего лишь без сознания.

— Dios, cielo, что с тобой случилось? — сыплется на Авигаиль беспокойный, отчаянный шёпот, когда она на миг (или показалось?) приоткрывает опухшие, красные глаза.

Одна рука мягко подбирает её покрытую шишками голову, зарывается в спутанные волосы и становится вместо подушки, пока вторая, с солнцем на ладони, быстро скользит от ключиц к лону и обратно, в сантиметре от грязного картофельного платья. Кровь продолжает подниматься от раны, обращаясь на нём красным облаком.

— Ay, pobrecita... — густые брови Люсио жалобно ползут вверх, а голос совсем теряет силу. Он сокрушается, сидя над Авигаиль знаком вопроса, потому что воспринимает её потерю почти физически, но решительно не понимает, зачем с ней так поступили. Что-то детское поднимается в нём и сдавливает горло.

— Потерпи, милая, боль уйдёт! Сейчас будет легче!

Не отрывая пристального, слезящегося взгляда от бледного личика, уже полностью вышедший из-под чар Люсио с ювелирной точностью разрезает мешок, просовывает в образовавшийся кармашек руку и осторожно касается плохо защитой раны на впалом животе.

— ¡Solo un poco más! — вновь шепчет он, с бережным ужасом перебирая комки ваты, засохшие бинты, торчащие толстые нити... Как бы ни хотелось — сейчас он никак не сможет восполнить её страшную потерю, поскольку магия плоти ему недоступна, но всё ещё в состоянии облегчить любую телесную боль.

— Я заберу тебя отсюда, слышишь, Авигаиль?! — это имя Люсио произносит с особым нажимом, обнажая перед ней душу. Это было всё, что она, верно, могла понять в тот момент. Ну ничего, одно только слово, — и он заговорит на её языке.