Сначала он ничего не ответил. Просто смотрел на человека напротив и пытался понять, почему от одного его слова внутри стало тесно, будто что-то давно забытое вдруг потянулось наружу. Баллистер. Имя не вызывало воспоминаний о доме, семье или прошлом, не говорило ему, кем он был, но оно не казалось чужим.
Он медленно сел, опершись спиной о то, что было за ним, и несколько секунд просто смотрел на пламя. — Баллистер... — наконец произнес он негромко, словно проверяя, действительно ли это его имя.
В костре потрескивали дрова, и странно было то, что сейчас огонь не вызывал привычного желания уйти подальше. Он прикрыл глаза, прислушиваясь к себе, и впервые за долгое время ощутил, что мысли не рассыпались, а медленно собирались в одно целое.
Открыв глаза, Баллистер посмотрел на незнакомца, задержав взгляд на его руках, мешочках с зельями и рунических оберегах. Затем спросил: — Ты сказал, что я сам назвал тебе это имя? Значит, тогда я хотя бы знал, кто я. А сейчас... нет. — он ненадолго замолчал, — Не знаю, почему мне вообще стоит принимать твои слова за правду, но, когда ты произнес имя, я будто узнал его. В его голосе чувствовалась усталость человека, которому уже слишком часто приходилось просыпаться в незнакомых местах и каждый раз начинать все сначала.
Все эти недели бесцельных странствий он избегал компании людей, наблюдая за ними только со стороны. Почему? Он не знал ответа, но будто что-то каждый раз останавливало его от неминуемой встречи. Он уже привык просыпаться там, где не помнил, как оказался, и потому чужие слова не могли быть для него доказательством. Даже если сейчас впервые за долгое время кто-то предлагал хотя бы какую-то ниточку, за которую можно было ухватиться.
Он опустил взгляд на собственные руки. Ладони были грязными и исцарапанными, но его внимание привлекло не это, а безымянный палец левой руки. На нем явно виднелась более светлая полоса, будто на этом месте долго носили кольцо, но сейчас его там не было. Откуда оно взялось и куда делось, он не знал, как не знал и того, почему от одного взгляда на этот след стало не по себе.
Баллистер будто по привычке осторожно коснулся этого места пальцами другой руки, как вдруг отчетливо ощутил покалывание под кожей. Оно стало усиливаться, разошлось по руке, и вскоре дрожь прошла по всему телу. — Ритуал... огромный ритуал, — прохрипел он, будто повторяя слова, которые когда-то уже произносил сам.
Он бы соврал, если бы сказал, что видит эту картину впервые. В бреду к нему уже приходили какие-то обрывки, ощущения, картины, которые исчезали прежде, чем он успевал понять, что именно увидел. Но сейчас будто на мгновение слетела пелена, и он снова оказался внутри этого воспоминания. Перед глазами вспыхнул хаос: заклинания рвались в воздухе и рассыпались, фигуры людей падали и исчезали, словно их никогда и не было. Он не мог вспомнить, где это было и что именно происходило, но тело помнило тот страх, который не позволял ему отвести взгляд.
Мужчина резко убрал руку и снова посмотрел на пламя, будто оно помогало ему прийти в себя, а затем негромко произнес: — Я был там, когда это случилось — он не уточнял, где именно, сам не осознавая, что именно видел. В памяти осталось только ощущение чего-то внутри, похожего на силу, которая отзывалась на него так же, как он сам, казалось, мог отозваться на нее. Но в качестве кого он был там и что вообще пытался сделать? Он заставил себя напрячься сильнее, пытаясь вытащить из памяти хоть что-нибудь еще, но тщетно. Ощутив лишь отголосок того, как чья-то крепкая рука с силой выдернула его из этого кошмара.
Больше он ничего не сказал, продолжая смотреть в сторону костра, а потом вдруг заметил, что уже давно смотрит не на огонь, а в темноту за ним. Будто машинально прикидывая, куда можно отступить, если что-то случится. С какой стороны он или человек напротив заметят движение раньше. Где темнота гуще и где удобнее укрыться. Мысль о том, что это тоже что-то значит, пришла почти сразу. Он всегда так смотрел на местность. Не как странник, а как человек, которому однажды приходилось отвечать за других.
Баллистер перевел взгляд на Рена. — Я командовал людьми, — сказал он с такой уверенностью, будто память вдруг ненадолго вернулась на свое место. — Не знаю кем именно, но командовал. — мужчина тяжело сглотнул и снова всмотрелся в темноту, вспоминая свои редкие встречи с людьми и то, как действовал при каждой из них. — Странно... Я ничего этого не помню, но тело помнит. Рука знает, как держать меч, а навыки... похоже, до сих пор помогали мне не попадаться на глаза.
После этих слов он снова посмотрел на Рена, и на этот раз внимательнее. Если тот действительно видел других с чем-то похожим после Мор-Харима, то мог знать хотя бы часть ответов. Баллистер слишком долго оставался один на один с пустотой в собственной голове, чтобы теперь просто отмахнуться от этой возможности.
Пристально вглядываясь в лицо Рена, он различил в его зрачках пляшущее отражение костра и почти сразу почувствовал неприятное напряжение где-то глубоко в груди. Вместе с ним пришло другое воспоминание - кипящая лава, раскаленный воздух, чужая воля, которая была слишком огромной и яйцо. Он видел его на постаменте в центре кипящей лавы и чувствовал, как нечто внутри него самого жаждет им завладеть. На мгновение ему показалось, что он слышит чужой голос, но слов разобрать не смог.
— В Мор-Хариме живет что-то, — медленно произнес он. — Я чувствовал его волю... внутри себя… будто она заполняла меня целиком. Я... — Баллистер замолчал, сжав пальцы на колене, словно пытался не дать рассыпаться тому, что удалось вытащить из памяти. — Почему-то мне кажется, что я должен его найти.
Баллистер поднял глаза на Рена, и в этом взгляде читалась растерянность. Он не понимал, что из увиденного было настоящим, а что нездоровым бредом, который рассыплется в голове вместе с очередным провалом. Он не знал, может ли этот человек помочь ему, и пока даже не думал об этом как о доверии. Просто Рен оказался первой за долгое время ниточкой, за которую вообще можно было ухватиться. — Ты сказал, что видел таких, как я. Что с ними происходило потом?

Отредактировано Ballister Bracken (2026-09-04 14:04:42)

Слова про "тот день разделил мою жизнь на до и после" отозвались внутри, будто в груди что-то защемило, из чего Баллистер сделал вывод, что, возможно, и для него тот день стал таким же переломным. Впрочем, неудивительно, раз одним из первых вернувшихся воспоминаний оказался именно он. Благодаря рассказам Рена он наконец начал связывать обрывки собственных воспоминаний и немного лучше видеть картину того, что тогда произошло.
Теперь Баллистер знал, что Рен тоже был в тот день у башни, был там со своей когортой, а значит, оказался там не случайно. Выходило, что в тот день они были там оба и даже могли знать друг друга. Но эту мысль он почти сразу отогнал. Если Рен действительно его знал, то, вероятно, сказал бы об этом и назвал его полное имя. Да и вряд ли он мог знать всех военных поименно, даже если Баллистер был командиром. Он будто сам цеплялся за возможность верить этому человеку, хотя бы потому, что после стольких дней одиночества и полного неведения наконец встретил того, кто мог дать ему хоть какие-то ответы. Правда, давал Рен их весьма дозированно.
Подземное хранилище еще до того, как они в него спустились, показалось ему знакомым. Не так, будто он когда-то был именно здесь, а скорее так, будто уже видел нечто подобное. Как и некоторые из множества вин, расставленных по полкам. Те, что казались ему знакомыми, он брал и рассматривал, будто, взяв их в руки, должен был что-то вспомнить, но чуда не происходило. Все его воспоминания пока оставались лишь на уровне ощущений, без возможности объяснить их какими-то конкретными фактами из прошлого.
Когда Рен открыл дверь склада прикосновением к металлической ладони и назвал Черную Руку, пришло еще одно понимание: контрабандисты. Удивило ли это как-то Баллистера? Не особо. Рен изначально не производил впечатления человека, который дружит с законами. Хотя теперь, учитывая новую информацию о его нахождении в рядах когорты, не все сходилось. Как военный оказался среди контрабандистов? Впрочем, сейчас Баллистер не собирался разбираться с этим вопросом. Особенно после последних слов спутника о том, что осквернение пробудило Мор-Харим. Одно только воспоминание об этом каждый раз вызывало внутри неясное волнение, но благодаря пепельнику его пока удавалось подавить.
Отвар действительно помогал. В голове стало тише и привычного напряжения почти не осталось. Рен действительно знал, что делал. Это не означало, что ему можно доверять, но по крайней мере означало, что пока его помощь была настоящей. Поэтому от вина Баллистер не отказался. Он выбрал на уровне внутреннего ощущения одну бутылку для себя, вторую для спутника, который удовлетворенно кивнул, одобряя его выбор. Заняв свободное от ящиков и полок место, он сел и сделал несколько глотков, почувствовав, как тепло разливается в груди, и только после этого посмотрел на мужчину напротив.
За эти дни Рен рассказывал ему об Архадане, о событиях у башни, о Мор-Хариме, но слишком многое оставалось недосказанным. Рен знал, что происходит с ним, знал о тех, кто прошел через Мор-Харим и не вернулся прежним, и при этом почти ничего не объяснял. Особенно странно звучало это его "достойным встречи" с Хозяином Пламени. Баллистер не понимал, что вообще значит быть достойным для существа, способного выжечь человека изнутри. Он не стал спрашивать сразу, сначала сделал еще глоток вина, продолжая смотреть на Рена, словно пытался по его лицу понять, насколько правдивы его слова.
— Ты говоришь так, словно сам там был. Внутри Мор-Харима, — не став ходить вокруг да около, прямо спросил он.
Конечно, он мог ошибаться. Исходя из слов его спутника, все те, кто соприкасался с той сущностью внутри вулканов, теряли себя. Рен, однако, не был похож на человека, который не понимает, о чем говорит. И говорил он точно не как тот, кто знает все только по чужим рассказам.
— Что именно ты видел там, Рен? И что ты знаешь о Хозяине Пламени?
Он замолчал, не сводя взгляда с того, от кого ждал ответов, не ожидая, что стоило ему заговорить о Хозяине Пламени вслух, как в памяти снова что-то дрогнет. Сначала пришло ощущение нестерпимого жара, а затем перед глазами возникло яйцо, стоящее на камне, черном от копоти, посреди кипящей лавы.
Баллистер прикрыл глаза и сжал пальцы на бутылке, пытаясь удержать картину, не давая ей снова исчезнуть. Он мог рассмотреть его форму, темную поверхность и отблеск раскаленного света на скорлупе. Большой, почти чужой для этого мира объект лежал там, куда почти невозможно было добраться. Драконье яйцо. Баллистер не знал, откуда пришло это понимание, но почему-то был уверен, что ошибиться не может. Вместе с этим вернулось и ощущение чужой воли, которую он уже чувствовал внутри себя. Это не было обычным любопытством или желанием завладеть чем-то ценным. Яйцо было связано с той силой, которую он ощущал внутри себя, и от этой связи становилось трудно дышать.
— Я вижу его, — тихо сказал он, не открывая глаз. — Яйцо. Оно было в Мор-Хариме, среди лавы. Я видел его и... хотел. Нет, не я. Будто кто-то хотел этого через меня. Я не могу понять, где моя мысль, а где его воля.
Он замолчал и, открыв глаза, опустил взгляд на свои руки. Несколько секунд он молчал, будто пытался разобраться в том, что только что сказал, а затем медленно покачал головой.
— Но оно осталось там, — продолжил он уже увереннее. — И я должен его найти. Не знаю, зачем мне вообще это нужно. Но это не похоже на то, что я просто хочу вернуться к Хозяину Пламени. Я не хочу снова стать тем, кем он меня сделал. Но мне нужны ответы.
Он поднял глаза на Рена, теперь уже внимательно следя за его реакцией.
— Ты знал про яйцо до того, как я тебе о нем рассказал?
Вопрос прозвучал без обвинения, но взгляд стал тяжелее. Баллистер все сильнее убеждался, что Рен оказался рядом с ним не случайно. Слишком много он знал о Мор-Хариме, о тех, кто терял себя после его прикосновения, о растении, которое могло ненадолго подавлять влияние сущности, и о том, каким Баллистер должен быть, чтобы встретиться с Хозяином Пламени. Он не собирался отворачиваться от помощи только потому, что не понимал намерений Рена, но и оставаться в полном неведении больше не собирался.
— И еще ты сказал, что я должен стать достойным встречи с ним. Что это вообще значит?

[dice=1:20]

В полумраке догорающей лампы Баллистер еще долго смотрел на знак, вырезанный на деревянной полке. Слова Рена о двух руках не выходили у него из головы, хотя после вина мысли путались, и он то и дело возвращался к сказанному. Правая и левая, похожие друг на друга, но смотрящие в разные стороны. Конец и очищение. Баллистер все еще не получил ответы на многое, а задавался уже новыми вопросами. Но теперь хотя бы начинал понимать, что Черная Длань была чем-то большим, чем просто сборищем людей, прятавших товар под землей.
Когда-то кто-то действительно следил за Мор-Харимом, боялся его, пытался удерживать его в покое, а потом все это распалось. От старого порядка остались знаки на поясах и люди, которые со временем забыли, чем когда-то занимались. Эта мысль задела его за живое. Слишком уж многое в ней напоминало его самого - что-то осталось, а самое главное исчезло. Он не знал, кем был раньше, но все еще носил оружие, умел замечать опасность, понимал, когда человек говорит не все, что знает, и почему-то до сих пор чувствовал, что должен куда-то идти. Может быть, поэтому утром он почти не удивился, когда сон оставил после себя больше вопросов, чем ответов.
Город из сна не казался ему своим. Он не чувствовал к нему ни привычки, ни тоски, ни даже особого интереса. Только странное ощущение, будто ему позволили ненадолго посмотреть на что-то очень древнее и давно забытое. Он не знал, откуда взялось это понимание, но был точно уверен, что во сне Мор-Харим спал уже двести лет, а люди в нем собирались навсегда запечатать Узел Пламени по приказу короля. Тогда получается, что двести лет назад он не спал... и что тогда было? Баллистер не понимал, почему во сне следил за процессией и кем он вообще являлся. Все это походило на кусок чужого прошлого, случайно оказавшийся у него в голове.
Когда он проснулся, то странным образом не забыл этот сон. Обычно от снов оставались одни ощущения и редкие несвязные картинки, но этот почему-то глубоко засел в памяти и даже не был обычным кошмаром. Он решает по дороге расспросить Рена об увиденном, возможно события из сна натолкнут того на какие-нибудь мысли. Хотя он и сам мог связать картину с теми крупицами, которые удалось узнать за последние дни. Поэтому этот сон изначально не выглядел для него просто сном, скорее одним из кусочков головоломки. Он не знал, что именно видел, но связь с рассказом Рена об ордене и Мор-Хариме казалась слишком явной, чтобы просто от нее отмахнуться.
Выбираясь из убежища вслед за Реном, Баллистер неприятно морщился от пульсирующей боли в висках, вечерняя выпивка давала о себе знать. Когда они выбрались наружу, свет ударил в лицо, хотя и светлым пейзаж вокруг было назвать сложно. Мужчина поморщился, прикрывая глаза ладонью. Они снова выдвинулись в путь, но куда? И прежде, чем заговорить с Реном о ночном сне, он решает наконец спросить:
- Может быть, я уже готов к тому, чтобы узнать, куда в конце концов лежит наш пу...
Он не успел договорить, когда мир вокруг вдруг изменился. Красное марево пришло без предупреждения. Еще мгновение назад перед ним был серый пепел, дорога и Рен, а потом не осталось ничего, кроме красного света, от которого, в отличие от дневного, невозможно было спрятать взгляд.

a few moments later…

Баллистер дернулся от руки Рена и несколько секунд просто смотрел сквозь него, тяжело дыша и пытаясь собрать перед глазами реальный мир. Слова о чужой власти застряли в голове и теперь смешались с тем, что он только что увидел. Вокруг один за другим вспыхивали воины, бросавшиеся вперед с копьями, а он не чувствовал ни страха, ни жалости. Только чужую, тяжелую волю, для которой эти люди ничего не значили. Внутри обитало то неприятное чувство, как будто кто-то смотрел прямо сквозь него на все происходящее. От одного воспоминания об этом хотелось отступить.
Но Баллистер сжал пальцы в кулаки и заставил себя сфокусироваться на человеке перед ним, который слишком быстро понял, что произошло. Не вспоминай, - повторял он про себя, цепляясь за слова Рена и стараясь не дать видению снова захватить его.
Убедившись, что видение не возвращается, Баллистер медленно разжал пальцы рук. Все это время он буквально заставлял себя смотреть на Рена, который впервые за все время их знакомства выглядел по-настоящему встревоженным. Если тот сказал не вспоминать, значит, сейчас действительно не стоит. Баллистер прислушался к его словам и попытался ухватиться за заданный вопрос. С кем он был у яйца? Он был не один?
Он закрыл глаза и попытался вспомнить. Сначала пришло не лицо, оно расплывалось и не имя, его он не мог достать из памяти, а ощущение присутствия кого-то рядом. Затем постепенно картинка начала вырисовываться четче. Он узнал это место, ту самую пещеру, в которой видел яйцо на постаменте в центре лавы. Но сейчас он смотрел в другую сторону и, кажется, был собой. Он видел силуэты, не один и не два, а несколько, но только один из них он смог разглядеть.
- Там был человек, - наконец отозвался он, не открывая глаз. Голос оставался хриплым после видения, но звучал ровно. - Молодой парень. Я... знаю, что он был со мной. И знаю, что он был сыном человека, который много значил для меня.
Баллистер нахмурился, пытаясь вытянуть из памяти еще хоть что-нибудь, но ничего не получалось, и он распахнул глаза, встретившись взглядом с Реном.
- Я не помню ни его имени, ни имени его отца. Пока нет.
Он замолчал, и в его сощуренных глазах, испещренных мелкими морщинками, была видна неприкрытая усталость. Кажется, впервые за все эти дни ему стало по-настоящему тяжело скрывать свое разочарование тем, сколько всего он не может вспомнить.
- И вспомню ли когда-нибудь... - добавил Баллистер и, не желая продолжать этот разговор, отвернулся от Рена, первым зашагав в ту сторону, куда они направлялись. Он все еще не знал куда, не знал зачем и не знал почему, но сейчас не хотел задавать эти вопросы. В данный момент он просто решил для себя не сопротивляться происходящему и идти дальше. Машинально он отметил, что впервые за долгое время в его голове осталось что-то, связанное не только с тем, что с ним произошло, но и с человеком, который когда-то был ему важен.
Они прошли недолго, и когда Рен поравнялся с ним, Баллистер все же решил подать голос.
- Спасибо, что вытащил меня из... - он запнулся, не зная, как правильно назвать то, что с ним происходит, - из того видения. - Он немного помолчал и добавил: - Так значит, я нахожусь в чужой власти. И ничто этого не изменит.
Он как-то грустно улыбнулся на это и покачал головой. Спорить с утверждением Рена было все труднее.
- Там, в пещере, - неожиданно перескочил он, - был не только этот мальчишка, были и еще люди. Я не видел их, но ощущал их присутствие. И вот сейчас иду и задаюсь вопросом - почему он выбрал именно меня, а не кого-то из них? Что во мне такого, чего не было в них?
Он вдруг задумался о том, что стало с теми, с кем он был в той пещере. Может, они, как и он, скитаются сейчас по пустошам, не помня даже своего имени. А может, выбрались и находятся рядом с теми, кто им дорог. А может, они остались там, в самом сердце Мор-Харима. Тогда, возможно, он вскоре встретится с ними. Почему-то сейчас он был уверен, что идут они именно туда.

[dice=1:20]

Ответ Рена не принес облегчения. Все сводилось к тому, что другие сломались и сгорели изнутри, не выдержав его присутствия. А он выдержал. Потому что оказался способен выдержать его дольше остальных. Потому что тот назвал его по имени. Но это все равно не давало ответа на главный вопрос - почему? Что именно было в нем такого, чего не оказалось в других? Если кто-то и считал произошедшее честью, сам он такой чести не просил.
Он молча шел рядом с Реном, снова и снова прокручивая услышанное в голове. Даже не обратив особого внимания на встреченного ими контрабандиста, с которым Рен перекинулся парой слов, содержания которых Баллистер не слышал и которому Рен также передал вино, забранное из тайника. Сам факт встречи его не удивил. После этого они продолжили путь молча и шли так до самого вечера, пока Баллистер наконец не узнал место, куда они пришли.
Он помнил эту тропу, ведущую ко входу в темное ущелье. Теперь он почти не сомневался, что уже был здесь и именно этой дорогой когда-то попал внутрь вулкана, где его жизнь разделилась на до и после. В этот момент Рен наконец продолжил свой рассказ, открывая новые обстоятельства произошедшего. Теперь Баллистер понимал, что яйцо оказалось в Мор-Хариме не случайно. После всего услышанного он не мог избавиться от мысли, что и сам оказался здесь не случайно.
Ночью вчерашний сон вернулся на то же место, где оборвался. Баллистер снова шел за процессией, прячась в тени и используя магию, чтобы не попасться им на глаза. Когда процессия дошла до входа в ущелье, его прямо во сне накрыло странное, но очень ясное ощущение, будто это место ему уже знакомо. Словно когда-нибудь оно еще не раз возникнет перед ним, только каждый раз он будет смотреть на него другими глазами. На короткий миг ему даже показалось, что человек, через которого он сейчас наблюдает за происходящим, и есть он сам, только жил задолго до той жизни, которую он теперь пытался вспомнить. Мысль была слишком странной, чтобы принимать ее за правду, но забыть ее тоже не получилось.
Наутро они продолжили путь и вскоре вошли в уже знакомое ущелье, где увидели, что дорога оказалась завалена грудами камней. И тогда Баллистер понял раньше, чем Рен успел это озвучить, каким путем им придется идти. Тем самым путем, по которому двигалась процессия в его сне. Теперь совпадений стало слишком много, чтобы считать увиденное лишь сном. Они поднимаются выше и ступают по узким каменным мостам над лавой. Где-то глубоко внутри снова появляется знакомое напряжение, но на этот раз оно не перерастает в видение. Хозяин Пламени молчал.
Вскоре они остановились перед той самой скальной стеной из сна. Баллистер замер, глядя на темный камень и мысленно сравнивая его с тем, что видел ночью. Рен подошел первым, достал клинок и, не говоря ни слова, порезал ладонь. Когда кровь коснулась камня и на нем проступили алые очертания двери, Баллистер почувствовал неприятный холодок, несмотря на жар вокруг. Дверь из сна была настоящей.
Слова Рена заставили его нахмуриться. Сам он внутрь пройти не может, а Баллистер, по его словам, мог. Рен объяснил это тем, что слишком сильно связан с Мор-Харимом, тогда как Баллистер пока еще нет. Судя по всему, его связь с вулканом могла иметь отношение к Черной Руке, а бляшка на его ремне, указывала на одно из ее ответвлений. Если Рен действительно принадлежал к Левой Руке, тогда он был из тех, кто считал Хозяина Пламени своим господином. Это хотя бы объясняло его слова о чести, которой нужно удостоиться, чтобы встретиться с Хозяином Пламени. Но тогда возникал другой вопрос: почему человек, который, похоже, служил ему, уже несколько дней пытался удержать Баллистера от его влияния?
Рен всячески пытался оградить Баллистера от воздействия Хозяина Пламени, давал ему пепельник, не позволял разводить огонь и выдергивал из видений. Будто старался сохранить его разум менее поврежденным и не позволить чужой воле окончательно взять над ним верх. Да, это можно было объяснить тем, что Хозяину Пламени не нужна очередная безвольная игрушка, и пока Баллистер сохранял собственную волю, он зачем-то оставался ему нужен. Но зачем, зачем Рен вел его сюда?  Маловероятно, что только потому, что он сам изъявил подобное желание.
Баллистер подошел к скале и всмотрелся в руны. Они казались ему набором незнакомых знаков. Острый знак с точками, другой, похожий на глаз с крюком, и странный изгибающийся символ, который напоминал тот, что Рен вырезал вчера на полке. Баллистер внимательно переводил взгляд с одного символа на другой, будто пытаясь вспомнить.
— Во сне эта дверь работала немного иначе, — негромко сказал он, не уточняя, что именно имеет ввиду, и не оборачиваясь к Рену. Он не понимал, как именно работал этот механизм. Во сне один из служителей подносил к камню артефакт, наполненный красной энергией Мор-Харима, а здесь Рену хватило собственной крови. Способ входа, казалось, был совершенно другим. Но если в крови Рена действительно содержится энергия Мор-Харима, все становилось понятнее. Хотя от этой мысли было не по себе.
Ему все еще было трудно связать увиденные обрывки и услышанные слова. Целой картины по-прежнему не было, а значит, некоторые ответы придется искать уже внутри. Придется довериться Рену хотя бы настолько, чтобы пройти дальше. Другого выхода пока не было, если он действительно хотел узнать, что произошло с ним и почему Хозяин Пламени выбрал именно его.
На долю секунды в голове мелькнула мысль: а что, если просто сбежать? Начать новую жизнь где-нибудь подальше от вулкана. Возможно, чем дальше он будет от него, тем меньше тот сможет на него влиять. Но всерьез он эту мысль даже не рассматривал. Пусть он почти ничего и не помнил о себе, одно знал точно: он никогда не бежал от опасности только потому, что она пугала его или казалась слишком непонятной. Он уже зашел слишком далеко, чтобы теперь просто развернуться и уйти.
Баллистер протянул руку к камню, но прежде, чем коснуться рун, повернулся и посмотрел на Рена. Он не знал, говорил ли тот ему всю правду и действительно ли собирался пойти следом. Несколько секунд Баллистер молча смотрел на него. Желание сначала узнать у Рена хоть что-нибудь еще, прежде чем входить внутрь, все еще оставалось. Но в конце концов он решил, что узнает остальное уже внутри.
— Встретимся на той стороне, — сказал он Рену и, снова посмотрев на стену, прикоснулся к первой руне.
Ничего не произошло. Баллистер заметил, что почти не дышит. Он медленно выдохнул и коснулся второго знака, а затем и третьего. Теперь ему оставалось войти внутрь, как это делала процессия в его сне. Через то место, где вместо обычного прохода виднелась едва заметная рябь, словно дверь была не частью скалы, а водной гладью. Баллистер шагнул вперед. На короткий миг тело будто стало легче, а потом привычная тяжесть вернулась, и он оказался по другую сторону.

Баллистер непонимающе смотрел на кровавую рану на своей ладони, точно такую же, какая осталась у Рена по ту сторону двери. Тот не последовал за ним, чему Баллистер не удивился, заранее допуская подобный исход. В его последних словах к Рену было скорее принятие того, что они могут больше не встретиться, чем надежда на обратное. Но выбора оставаться там у Баллистера не было. Он уже решил для себя, что пойдет только вперед и во что бы то ни стало доберется до ворот, даже если за ними окажется его настоящий конец. Терять ему, в общем-то, уже было нечего. Он потерял все, что имел, даже не зная, что именно, и от этого было едва ли не больнее.
Он поднял взгляд от кровавой ладони и посмотрел вперед, на мост, по которому ему предстояло пройти. Странное чувство овладело им в этот момент, и дело было уже не только в той силе, из-за которой давление на него многократно усилилось, стоило переступить порог двери в огненную бездну. Все происходящее вдруг показалось ненастоящим. Будто кто-то забрался ему в голову и медленно переставлял местами куски реальности. Будто никакого Рена никогда и не существовало. А может, не существует и самого Баллистера? Он на мгновение снова опустил взгляд на окровавленную руку, а затем сжал пальцы в кулак. Если так, чего тогда бояться? Снова подняв глаза на далекие врата, он сделал первый шаг вперед.
Красное марево накрыло его внезапно. Баллистер пошатнулся, пройдя всего несколько шагов, и согнулся, раскинув руки, будто пытаясь найти хоть какую-то опору, но под ладонями было только пустое пространство. Никого рядом не осталось. Превозмогая боль и тяжесть собственного тела, он заставил себя двигаться дальше. Шаг за шагом, почти на ощупь, но только вперед. Однако с каждым шагом тело становилось тяжелее, напряжение нарастало, и, прикрыв глаза всего на миг, Баллистер снова провалился в свой сон. Там был тот же мост, но много лет назад, а другой он ступал по нему легко и без сопротивления. Стоило открыть глаза, как все вернулось обратно: тяжесть, боль и необходимость заставлять себя идти дальше.
Вдруг сквозь боль, шум и бесконечный шепот он услышал чей-то уверенный голос. Слов он не разобрал, но почему-то сразу понял, что его зовут по имени. В какой из двух реальностей, он не мог сказать, но стоило снова закрыть глаза, как перед ним появился старик с тревогой во взгляде. Он смотрел на Баллистера так, словно знал его всю жизнь, и произнес во сне: "Мальчик мой". Эти слова неожиданно остро отозвались внутри. Впервые за долгое время кто-то смотрел на него не как на странника, а как на того, кого действительно знал. Но это короткое, почти забытое чувство тут же сменилось растерянностью. По словам старика, никакой процессии, за которой Баллистер несколько ночей подряд следил в своих снах, здесь не было и быть не могло. Он непонимающе моргнул, пытаясь осмыслить услышанное, но мысль тут же растворилась вместе со сном.
Времена начали сменять друг друга все быстрее. В настоящем Баллистер продолжал идти по мосту, с трудом переставляя ноги. Чтобы не потерять сознание окончательно, он удерживал в голове лишь несколько вещей, в которых пока еще мог быть уверен: его звали Баллистер, он уже однажды вырвался из власти Хозяина Пламени и не собирался снова отдавать ему свою волю. Моргание, и перед ним снова прошлое. Он слушал Са'кара, рядом с которым теперь стояли еще несколько людей с копьями. На них Баллистер задержал взгляд, ведь он уже видел похожих воинов, в одном из своих приступов, когда они окружали его и бросались в атаку. Но следующие слова старика о другом имени Хозяина Пламени заставили его отвлечься от этой мысли. Властелин Безумия. От осознания внутри все сжалось, и мост снова раздвоился перед глазами.
Ноги подгибаются и Баллистер опускается на колени. Где-то впереди, совсем рядом, были ворота, а за ними и ответы, которые он искал с самого пробуждения в пустошах. Он попытался подняться и посмотреть на них, но вместо настоящего перед глазами снова оказался старый мост. По нему он вместе с остальными приближался к воротам, одну из створок которых приоткрыли с помощью магии. Дождавшись, пока остальные пройдут вперед, Баллистер повернулся к Са'кару, который шел рядом, и заставил себя заговорить:
- Что он такое на самом деле? - Баллистер говорил торопливо, боясь, что видение исчезнет раньше, чем он получит ответы. - Чего он хочет? И что случится, если Узел снова проснется?
Он хотел спросить и о другом: почему они вообще пришли сюда его запечатывать, если именно сила Мор-Харима питала их город, но остановил себя, рассудив, что сейчас ему могут ответить лишь волей короля. 
- Ты сказал, что он играет с человеческим разумом. Тогда как понять, что я сейчас вижу настоящее? - голос прозвучал тише. Ему не хотелось признавать даже перед собой, насколько сильно он уже сомневался в собственных глазах. - Что он делает с людьми, когда добирается до их разума? Кто я такой? Хотел он задать последний, личный вопрос, но так и не смог произнести его вслух.
Он не заметил, как они прошли через ворота, оказавшись по другую сторону. Перед глазами предстала огромная круглая каменная площадка, со всех сторон окруженная кипящей лавой. По ее темным плитам разбегались тонкие огненные трещины, а от раскаленного камня поднимался такой жар, что казалось еще немного, и сама площадка не выдержит давления огня, рвущегося из глубины. Вокруг высились остатки какого-то огромного каменного сооружения: стены, разрушенные переходы и массивные обломки. Узкие каменные проходы и мосты соединяли отдельные части руин, а где-то дальше, за площадкой, в раскаленном мареве виднелись еще более высокие стены. Все это было похоже на остатки какого-то большого и древнего сооружения, а круглая площадка находилась в самом его центре. Они подошли к ней почти вплотную, и Баллистер уже собирался сделать последний шаг, когда перед глазами мелькнуло лицо.
На миг ему показалось, что прямо перед ним стоит Рен, будто контрабандист все это время был рядом, только не показывался. Но видение исчезло так же быстро, как появилось. Баллистер снова оказался на коленях, один, пытаясь подняться из последних сил. На секунду ему захотелось позвать Рена, чтобы тот пришел, чтобы снова помог, как уже много раз помогал в пути. Но что-то внутри остановило его. После всего, что происходило с ним здесь, он больше не мог просто принять увиденное за правду. Мог ли Рен быть частью этой игры с самого начала? Мог. Поэтому Баллистер решил больше не цепляться за то, в чем не был уверен. Он медленно выдохнул и заставил себя не смотреть по сторонам, не искать глазами того, кого могло вовсе не быть. Он пойдет сам. Он сжал кулаки, уперся раненой ладонью в раскаленный камень и с трудом поднялся на ноги. Тело почти сразу потребовало снова опуститься на колени, но он заставил его выпрямиться и сделал шаг к вратам.

[dice=1:20]

[dice=1:20]

Баллистер озадаченно смотрел на Рена, как на что-то чужеродное, чего не должно быть здесь, в его сне, который он почему-то уже начал воспринимать как реальность. Моро'Харим снова подсовывал ему знакомое лицо, рассчитывая, что именно ему он поверит? Поверит словам о прошлых попытках, о том, что все это уже происходило с ним, что он ломался, терял себя, а потом все начинал сначала? Эти слова не укладывались в голове, но почему-то и не казались совсем невозможными. Слишком многое в последние дни происходило так, будто он уже когда-то шел по этому пути, видел эти места и знал то, чего сейчас знать не мог. Хотелось спросить, сколько раз это уже происходило и почему Рен продолжал приводить его сюда, если все каждый раз заканчивалось одинаково. Но Баллистер не успевает задать ни единого вопроса, очередная вспышка жара заслонила все вокруг, и перед ним снова оказалось настоящее.
Он стоял в проеме ворот, не в силах сделать следующий шаг, и видел тот же зал, только теперь постаревший и еще более разрушенный. По краю круглой площадки неподвижно стояли каменные фигуры, а в центре, на пьедестале, лежало раскалывающееся драконье яйцо. После слов Са'кара многое стало немного яснее в том, как древние представляли Хозяина Пламени. Они не считали его богом, который строит планы и выбирает людей ради какой-то великой цели. Для них он был элементалем, огромной и неразумной силой огня и земли, обладавшей собственной волей, но не способной мыслить так, как человек. И все же эта воля могла коснуться человеческого разума, застелить взгляд алым, заставить человека стать сосудом. Все это Баллистер уже пережил на собственной шкуре. Он был таким сосудом и все же не стал им окончательно. Но даже теперь он не мог сказать, что древний глава ордена знал всю правду. Они могли ошибаться в том, чего сами не понимали, и просто недооценивать возможности Моро'Харима.
Вернувшись в прошлое, Баллистер почти сразу нашел глазами Рена наткнувшись на его взгляд, когда тот присел перед ним на корточки. В памяти еще звучали его слова о том, что он самый настоящий из всего, что Баллистер сейчас видит. Имя и несколько обрывков прошлого — вот все, что он пока мог назвать своим без сомнений, почти физически ощущая, что это действительно его. И большую часть из этих воспоминаний ему помог вернуть именно Рен. А теперь этот человек, просил назвать его полное имя, хотя уже сам написал его на камне позади себя.
Баллистер невольно сместил взгляд на тот самый камень, где остались выцарапанные Реном буквы. Он наблюдал за тем, как тот писал их, но тогда лишь машинально прочитал имя про себя. Сейчас же взгляд задержался на надписи. "Renbart Blacklies". Что-то изменилось. Не в самом имени, а в ощущении от него. Оно вдруг перестало казаться просто чужим. Баллистер сам не мог объяснить, что именно изменилось, только чувствовал, будто смотрит на что-то давно знакомое, чему слишком долго не мог найти места в памяти. Он снова посмотрел на Рена и впервые за все время всмотрелся в него по-настоящему, не в лицо, не в одежду, а в то, кто стоял за его именем. Ответ был совсем близко, и Баллистер уже чувствовал его, но пока еще не мог принять.
Он вновь вспомнил слова Рена: "Каждый раз ты просишь привести тебя к Хозяину Пламени. И каждый раз я привожу тебя сюда. Но ты не выдерживаешь. Ломаешься, теряешь себя среди его воли и чужих воспоминаний. Тогда мне приходится очищать твою память и начинать все сначала". Рен знал его не несколько дней. Если верить ему, то гораздо дольше. Возможно, слишком долго. Тогда и провалы в памяти, после которых Баллистер просыпался в других местах пустошей, уже не казались просто случайными последствиями того, что произошло с ним в вулкане. Возможно, между отключкой и пробуждением действительно происходило что-то, чего он не помнил. Он проходил этот путь снова и снова, возвращался к Мор-Хариму, и рядом с ним каждый раз оказывался Рен. И когда он осознал это для себя, внутри впервые возникла мысль, от которой стало по-настоящему не по себе: что, если Рен не тот, кем ему все это время казался? Что, если за именем Ренбарт Блэклайс скрывалось не просто чужое имя, а... его собственное, только исковерканное и собранное заново?
В голове будто сошлись разрозненные куски, которые до этого никак не складывались вместе. На короткое мгновение перед глазами промелькнули обрывки его забытой жизни: дом, лица, форма, герб, чьи-то голоса, обращавшиеся к нему так, словно знали его всю жизнь. Все исчезло почти сразу, оставив после себя только одно. Имя. Баллистер сжал пальцы в кулак, ощущая боль в том месте, где у него и Рена была одна и та же рана, и произнес сначала тихо, словно боялся снова потерять услышанное: — Баллистер... Браккен. Фамилия далась тяжело, но вместе с ней внутри что-то наконец встало на свое место. Он знал, что она его так же точно, как знал, как держать меч. Он повторил ее уже увереннее, смотря прямо в глаза Рену:
— Твое полное имя — Ballister Bracken. Он замолчал, а затем не менее уверенно добавил: — И мое.
Мгновение спустя его снова обдало жаром, а перед глазами мелькнуло раскалывающееся яйцо. От скорлупы отделился первый кусок. Времени и правда не осталось. Баллистер не знал, что случится, когда дракон родится. И если впереди действительно последняя попытка, он не собирается снова отдавать кому-то свою волю. Ему нужно вспомнить, кем он был, прежде чем пламя решит за него, кем ему стать.

Песня не прекращалась. Она шла отовсюду сразу, из стен и камня под ногами, тяжелая, чужая, будто каждый удар ее ритма приходился прямо по вискам. Баллистер стоял перед пьедесталом и смотрел на алое свечение, исходящее из яйца, чувствуя, как чужая воля давит на его разум, пытаясь вытеснить все остальное. Теперь он уже не пытался спорить с тем, что видел и ощущал. Это было чем-то настолько большим, что рядом с ним человеческая воля казалась ничтожной. Назвать это просто элементалем теперь казалось почти таким же недостаточным, как назвать огонь в очаге небольшой искрой. Оно было частью этого места, его огнем, землей, лавой, самим движением стихии. Чем-то почти божественным в своей мощи.
Что вообще мог сделать один человек против подобной силы? Он не мог просто вытащить яйцо отсюда, уничтожить его или заставить Хозяина Пламени отступить. Не мог всерьез рассчитывать одолеть его. И все же сейчас он стоял. После всего, что с ним случилось, превозмогая агонию, потеряв собственную жизнь и память о ней, он дошел сюда и все еще помнил, кто он такой. Баллистер Браккен. Он не помнил еще многого, но имя отнять у него не смогли. Ни один человек не должен был выдержать подобное. Но он выдержал. И тогда впервые за все время он подумал не о том, как бороться с этой силой, а о том, что будет, если перестать пытаться ее остановить.

В настоящем Баллистер наблюдал, как еще несколько кусков скорлупы осыпались вниз. Алый свет внутри яйца становился все ярче. Он смотрел на него, тяжело дыша, и сам не хотел признавать, что чувствует не только страх. Восхищение было почти таким же сильным. Не перед жестокостью, не перед уничтожением людей, а перед самой мощью существа, которое могло заставить целую гору дрожать от одного движения своей воли. И мысли, от которых еще недавно он прошлый бы отшатнулся, теперь уже не казались ему совершенно чужими. Он вспомнил скверну у башен. Вспомнил, как она отравляла и иссушала землю, делая ее мертвой, как из-за нее погибали люди. А теперь видел перед собой силу, способную сжечь все это. Может быть, Хозяин Пламени действительно видел в этом не уничтожение, а очищение?
Теперь сама мысль об очищении мира от подобной скверны больше не казалась ему совершенно чужой. Возможно, именно поэтому он и оказался здесь. Возможно, не случайно он выдержал прикосновение Хозяина Пламени и смог сохранить в себе хотя бы часть собственного разума. Он вспомнил, как снова и снова терял себя, а потом все равно возвращался. Вспомнил, как мог просто уйти, но не сделал этого. Может быть, его судьба действительно была связана с этой силой с самого начала.
Внутри алого света что-то шевельнулось. Маленькая когтистая лапа медленно прорвала скорлупу и тут же скрылась обратно в сиянии. Крошечное тело, пока еще было не способно владеть всей той мощью, которую Баллистер ощущал вокруг себя. Дракон был всего лишь детенышем - слабым, слепым к этому миру и пока беззащитным перед тем, что ждало его здесь. Баллистер вдруг понял то, чего не видел раньше. Хозяину Пламени нужен был этот дракон, но он сам не мог дать ему самого главного — понимания мира, которое потребуется, чтобы исполнить то, о чем поется в песне. Он не знает мира, не знает опасности, не знает даже самого себя. А значит, ему нужен кто-то рядом. Кто-то, кто сможет быть рядом, пока он растет. Кто-то, кто сможет защитить, пока он не станет достаточно сильным. И Баллистер увидел в этом роль для, которую он сам мог предложить.
Он медленно выпрямился, насколько позволяла слабость, смотря, как из яйца пытается выбраться новая жизнь. Он все еще не до конца осознавал, что именно делает, но чувствовал, что впервые за все это время нашел ответ, который принадлежит ему самому. Сила Мор-Харима действительно была повсюду, и теперь он собирался говорить с Хозяином Пламени. Не опускаясь на колени и не прося пощады.
— Я знаю, что ты слышишь меня, — голос вышел хриплым и совсем не таким уверенным, как хотелось бы, но Баллистер продолжил. — Я знаю, что значит оказаться внутри твоей воли. И знаю, насколько она сильнее меня. Но я все же дошел сюда. Через все, что ты со мной сделал. Через боль, страх и то, что от меня осталось. Я не смогу стать твоим истинным сосудом. Но, могу стать тем, кто тебе нужен.
Баллистер сделал шаг к яйцу.
— Дракон родится. Но пока он всего лишь ребенок. Слишком слабый, чтобы вместить всю ту силу, которую я чувствую здесь. Ему понадобится время, чтобы вырасти. Ему нужна защита. И кто-то, кто поможет ему понять себя и то, кем он должен стать.
Баллистер смотрел на детеныша, пробивающегося сквозь расколотую скорлупу, и впервые за все время больше не пытался искать ответ, почему Мор-Харим выбрал именно его. Теперь ответ казался ему очевидным.
— Если ты действительно хочешь очистить этот мир, тебе понадобится не только сила. Тебе нужен тот, кто знает этот мир и понимает, как он устроен. Я уже доказал, что могу находиться рядом с тобой и не потерять себя. Дай мне стать твоим союзником, а не очередным пустым сосудом. Я сохраню свою волю, а ты получишь того, кто будет рядом и подготовит этот мир к тому, чего ему будет не избежать.

[dice=1:20]