Родственные связи

Все известные родственники

Жена: Роксана Оук (30, в дев. Вранеш, боярыня из Светолесья)
Сын: Гаэтано Оук (0, следующий наследник графства)
Отец: Ричард Оук (78, граф Нерет-Дуар)
Мать: Флавия Сильви (45, в дев. Тьоццо, дочь купца, жена купца)
Дед по матери: Просперо Тьоццо (66, купец, контрабандист)
Единокровный брат: Френсис Оук († в 1404, прежний наследник графа)
Единоутробная сестра: Мирта Сильви (19, дочь матери от законного мужа)

О персонаже
⠀⠀⠀⠀ Элио не пришлось выбирать город, где ему появиться на свет. Но если бы он мог, всё равно выбрал бы Нерет-Дуар. Контрасты здесь ярче, чем пёстрая юбка торговки: воздух пьяняще солёный — лабиринт тесных улиц смертельно опасный. Камни мягкие, укрытые изумрудными водорослями под лазурью воды, — грязь возле рыбного рынка зловонная, орущая сотней чаячьих глоток, хлюпающая под ногой. В рыбацких сетях — деликатесы, которых нигде больше не отведаешь; вино и фрукты слаще поцелуя. А в жутком подземном городе крысы ростом с кошку и дела творятся такие тёмные, что их лучше не вытаскивать на свет.

⠀⠀⠀⠀ Всё это: имперский порт, исполинская дамба, щедрый улов, виноградники, плодовые деревья, — всё здесь может принадлежать ему по праву. Разве в его жилах не графская кровь? Разве отец его — не хозяин здешних земель и не морской владыка? Да, а ещё при том он дряхлый старикан и безвольная, слабая, жалкая марионетка.

⠀⠀⠀⠀ Свою мать Элио тоже презирал: она, дочь торговца, не смогла дорого продать даже то единственное, чем обладала, — девичью честь. Флавия отдала её престарелому графу, который засмотрелся на красавицу с чёрными кудрями, но ничего не попросила взамен. Это дед принес его младенцем к воротам замка и потребовал компенсации за загубленное будущее дочери. У графа уже был законный наследник, и запасной не требовался, но всё же он согласился опекать бастарда и оплачивать труд его учителей. «Мне с папенькой повезло», — иронично хвалился Элио, и его болтовню охотно слушали ровесники-мальчишки. Правда, были среди них и те, кто считал, что бастард мнит о себе слишком много. Пусть про родство с графом не врёт, но неприятно задирает нос. Порой этот нос бывал расквашен в кровь, но с годами всё реже — Элио запоминал свои ошибки и учился.

⠀⠀⠀⠀ С отцом он обходился почтительно, а в науках преуспевал больше брата: не из усердия, а из желания превзойти Френсиса. Если граф это заметит, неужели передаст титул никчёмному из сыновей? Ну не совсем же он дурак? Но время шло; Френсис стал дипломатом и собирался трудиться на благо Империи, а Элио перехватывал дела у деда, хоть и считал купеческое ремесло ниже своего достоинства. В тот день шесть лет назад (1404) отец глядел, как сыновья вместе поднимаются на борт «Вестницы удачи», отплывающей в Калимар. Даже махал им дряблой сморщенной рукой, стоя на стене своей крепости, — что за умильная картина.

⠀⠀⠀⠀ Увы, Френсис не сошёл на берег больше никогда: дипломатические хитрости не пригодились, когда их бриг, гружённый древесиной, взяли на абордаж калимарские пираты-оборванцы. Именно так он назвал их вслух, «оборванцами», да прибавил, что, попадись они людям его отца, им пришлось бы туго. Дальше Френсис не договорил, а Элио, даже не стараясь, опять превзошёл брата. Ведь живой лучше мертвеца? Так рассудили и пираты, перебив лишь треть команды, а остальных загнав в трюм или оставив вкалывать на палубе. Но драить обшивку или быть живым товаром Элио не собирался. Ему даже пришлось перестать быть Элио — о родстве с графом он умолчал. Кто такой? Да просто Ремо, сын купчихи. Собирался сбыть товар в Калимаре, но если пиратский капитан желает, то Ремо расстарается и для него. Для человека, который видел смерть брата, Элио был поразительно открыт в общении с пиратами и чуть ли не благодарен. Тогда он ещё не думал на несколько шагов вперёд, а хотел лишь уцелеть и выжать выгоду из передряги, в которую попал.

[float=left][/float]ПОКА ВСЕ ЖДУТ ПРИХОДА ИСТИНЫ,
СВЯТАЯ ЛОЖЬ ЗВУЧИТ ВСЁ ИСКРЕННЕЙ,
НЕ ПРЯЧЕТ ВЗГЛЯД, И ТРАВИТ ЯД СОБЛАЗНОМ
ДУШУ МНЕ

⠀⠀⠀⠀ За годы, проведённые в море, Ремо стал похож на деревяшку, выпавшую случайно с «Вестницы удачи», а после иссечённую ветрами, выглаженную волнами, опалённую солнцем. Но именно такие деревяшки лучше всего держатся на плаву — так держался и Ремо, почуяв в морской жизни забористый хмель и дерзкую свободу. Южные моря и земли он узнал лучше, чем просторы родной Империи. Союз с первым капитаном не продлился долго, но язык у Ремо был подвешен как надо, — так нашёлся второй капитан, потом третий... Пираты или честные торговцы, на юге люди моря сами выбирают, что им по душе. Поначалу Ремо оказывался на борту как знаток торговых дел и маршрутов контрабанды, но держал нос по ветру, а глаза — широко раскрытыми, и постигал морские науки так же жадно, как в детстве учился считать.

⠀⠀⠀⠀ «Полу́ночный» — великолепный галеон, в прошлом гордость Империи, а ныне грозный пиратский флагман, — стал для Ремо домом на долгие три года (1406). Для пирата срок немалый! Уже завоевавший себе репутацию, искусный советчик с тонким чутьём на прибыль, он ухитрился добиться расположения сурового капитана Ауэрхана Имриди, пиратского барона и губернатора Бакареша. Кто-то болтал, что Хан, изменив своим привычкам, чересчур доверяет ушлому парню, и ему это точно выйдет боком. Вот ему и вышло... бы, если бы Ремо продался людям капитана Шарка, когда те решили, что он переметнётся на их сторону и поможет добраться до Ауэрхана. Предложенные деньги Ремо взял (и немало), но не стал дожидаться, когда от выгодных предложений пираты перейдут к провокациями и прямым угрозам. Как ни жаль было покидать борт «Полуночного», капитана и команду, жить ему всё-таки хотелось. Даже длинные руки Шарка не достали бы его под крылышком Имриди, а вот от длинных языков спасу никакого нет. Донесли бы слух до капитана, рассказали про уплаченные деньги — и потом уже не отмоешься, придуманное своё имя уже не обелишь. Ремо понимал, что права на ошибку нет: дружба дружбой, но за малейшее сомнение Ауэрхана он рисковал лишиться головы. Глаза, руки или ноги. Всё это было Ремо одинаково ценно, поэтому в своей пиратской истории он решил поставить точку. Никому не обмолвившись ни словом, вернулся в душную утробу родного города и по сходням «Полуночного» больше не поднялся.

⠀⠀⠀⠀ В последние годы благоразумие его дремало, но тут Ремо смекнул, что лучше оставить морские амбиции и вспомнить сухопутные. Как там дела у отца? Горюет ли он по пропавшему бастарду так же, как по погибшему наследнику? Возвращение блудного сына стало для графа не благом, а бедствием, но Элио не расстроился, потому что другого и не ждал. Слухи облепляют Нерет-Дуар как ракушки — днище корабля. Даже в старческом слабоумии Ричард Оук не поверил в историю о том, как Элио годами прилежно ходил в море с рыбаками и распутывал на палубе сети, весь в чешуе и рыбной вони. Граф заметил в бастарде опасные перемены: как он стал резок, как нагло вскидывал голову, как настойчиво говорил о признании. Прежний Элио был вкрадчив; этот с порога требовал то, что считал своим. «У тебя нет законного наследника, он уже давно мертвец, — ему явно нравилось напоминать отцу об этом. — Смирись, что у тебя остался только я».

⠀⠀⠀⠀ Марионетка криминальных кукловодов, граф давно не принадлежал себе и собственным капризам. Оказавшись по уши в долгах перед Агнией Милославской, он решился на отчаянный манёвр: попробовать угодить беглой княжне и заодно избавиться от жадного бастарда. Он пообещал Элио признание и титул, если тот сумеет похитить из Светолесья Александра, несчастного мужа изгнанницы, и доставить его в Нерет-Дуар. Причём живым! И если бы Элио не вернулся из этого странствия, граф бы не расстроился. Наследника у него нет, но есть дочь, которую можно удачно продать (ой, выдать) замуж, покрыв долги и обеспечив нужную расстановку сил на верхушке власти.

[float=right][/float]ПОЧЕМУ Я НЕ ВИЖУ ЗДЕСЬ КОРАБЛЕЙ С ПАРУСАМИ
ИЗ ДАЛЬНИХ, ИЗ ЮЖНЫХ МОРЕЙ?
ПОЧЕМУ ЗДЕСЬ НЕТ ВЕТРА, НЕ СЛЫШЕН ПРИБОЙ?
(я хотел бы уехать и быть просто с тобой)

⠀⠀⠀⠀ Элио в Светолесье не понравилось сразу (июль 1409). Воздух там стоячий, а люди подозрительные, жёсткие, закрытые. К чужеземцам относились настороженно, про своих господ говорили неохотно. И что ему оставалось? Элио никогда не отличался терпением. Поэтому решил миновать лишнее звено и получить наводку от кого-нибудь из благородных. Проще всего было подобраться к боярыне Роксане — она свободно разгуливала по Иневрату, не гнушалась сама купить горячий хлеб, захаживала в лавку к ювелиру. Элио настиг её в какой-то прозрачной рощице, среди хрупких белых древ. Думал, что сама боярыня такая же хрупкая и под его натиском сломается мгновенно. Вот только горе-наёмнику никто не доложил, что Роксане подвластна магия огня, и вместо сведений о Милославском она наградила гостя ударом огненного хлыста по лицу.

⠀⠀⠀⠀ За решёткой своей темницы пленник всё ждал, когда услышит поступь палача, но однажды к нему пришла сама Роксана. Из всех опасностей, которым она подвергалась за свою жизнь, покушение в роще было, наверное, самым нелепым. Она пришла поговорить, а потом вернулась ещё раз, и ещё. С каждой новой встречей Элио меньше боялся смерти — разговоры о скорой казни сошли на нет, и даже тюремщики стали с ним любезнее. Боярыня приказала им вывести узника из подземелья и угостила его ужином за собственным столом. За эту щедрость Ремо расплачивался как умел: умной беседой, смелыми вопросами, дерзким взглядом прямо в глаза и... беспощадной, жаркой страстью. Когда ты благородной крови, уж наверное, перед тобой все трепещут и лебезят, но Ремо для Роксаны не делал ни того и ни другого. Она стала для него непостижимой тайной, манящим мистическим контрастом: её внешняя холодность и огонь в её крови.

⠀⠀⠀⠀ Его запястья и лодыжки теперь не сковывали цепи, с двери его темницы пал засов. Боярыня, не испугавшись осуждения и пересудов, приблизила его к себе, сделала своим баловнем, любовником, признала фаворитом. Зима прошла для Ремо как в бредовом сладком сне, где Роксана не хотела никого кроме него, а он уже не рвался на свободу, поселившись в её покоях укрощённым морским ветром. Но с приходом весны он испугался. Решил, что в растущем, крепнущем чувстве к Роксане скоро потеряет самого себя. Он сбежал от неё (март 1410) так же внезапно и трусливо, как когда-то от пиратов: на рассвете, пока она ещё спала. Подарки боярыни Ремо прихватил с собой: богатый плащ, серебряные пряжки, рубиновые перстни. А взамен оставил сына у неё под сердцем — её позор и радость, напоминание об обречённой любви от проходимца с юга.

⠀⠀⠀⠀ Элио не привёз в Нерет-Дуар светолесского боярина, не выполнил условие отца; но всё изменилось после взрыва, едва не уничтожившего город. Элио вернулся на пепелище — даже очертания бухты изменились, а некогда богатый порт стал лесом тлеющих головёшек. Граф всё же даровал ему признание — даже со злорадством; предвкушая, как бывший бастард станет разгребать все беды, свалившиеся на Нерет-Дуар. Элио любил этот безумный город, но первым делом собрался вновь удрать из него: теперь, став наследником графа, он мог попросить руки Роксаны, и сам Великий князь не стал бы ему отказывать! Но Светолесье отгородилось от хаоса, закрыло границы, и ему пришлось ждать. Отвлечься на грандиозную стройку и обустраиваться в отцовском замке, чтобы не стыдно было привезти сюда свою капризную боярыню.

⠀⠀⠀⠀ И вскоре всё сбылось: Роксана согласилась. Едва пали запреты и Светолесье приоткрылось, странник пустился в обратный путь, повинился и упал к её ногам. Холодный приём ждал его в Иневрате, но Элио уже умел согревать этот лёд в своих руках. Он заявил, что уберётся обратно на юг лишь вместе с Роксаной и с их будущим ребёнком, — и исполнил угрозу сразу после их досадно скромной свадьбы. Оказалось, их первенец любит море ещё больше, чем отец: Гаэтано Оук, следующий в очереди на графство, родился прямо в корабельной каюте между морями Торкан и Сол.

⠀⠀⠀⠀ В заново отстроенном порту Нерет-Дуара они сошли уже втроём.

Навыки
≈ владеет грамотой, быстро считает, оценивает прибыль, прикидывает в уме проценты — если бы жизнь торговца удовлетворяла амбиции Элио, он бы в этом преуспел;
≈ захватил часть обучения этикету вместе с братом и умеет быть ну очень воспитанным и манерным, когда того требуют обстоятельства;
≈ не потеряется в открытом море, проложит путь по звёздам; поймёт, с какой стороны подступиться к навигационным приборам;
≈ точно метает ножи; достаточно хладнокровен, чтобы пустить в ход кинжал или стилет, но с саблей выглядит скорее смешно, чем грозно;
≈ знает яды не хуже, чем ароматные специи, и не согласен с мнением, что это оружие женщин;
≈ мастер художественного свиста во всех жанрах: врёт и не краснеет, а во время штиля команда просила Ремо просвистеть песенку, которая, как считается у моряков, вызывает ветер;
≈ сам не суеверен, но в курсе большинства морских примет.

Артефакты
Кольцо с болтливой жемчужиной: умеет поддерживать беседу, отвечать на вопросы и делиться полезной общедоступной информацией. Его знания правдивы если оно в хорошем расположении духа. Настроение у кольца переменчивое: сегодня оно даёт дельные подсказки, завтра язвит или молчит как рыба. Дар речи кольцо обретает только будучи надетым на палец владельца.

Дополнительно
♦ Натура амбициозная и азартная. Во всём предпочитает рисковать, если есть хотя бы призрачная надежда на успех.
♦ Его имя происходит от слова «солнце», и во время странствий под псевдонимом Элио обзавёлся татуировкой в честь прежней версии себя: солнечным диском вокруг правого локтя.
♦ Среди пиратов тщательно скрывал обе фамилии и настоящее имя.
♦ Над правой бровью есть заметный шрам — обычно отшучивается, что на рыбалке чуть не поймал на крючок собственный глаз, но на самом деле это прощальный сувенир от пиратской братии.
♦ Слева на скуле след от ожога, которым при первой встрече его наградила Роксана.

Пробный пост

Пост

Их было двое — стражников, которые несли вечный караул возле его темницы, сменяя друг друга на рассвете. Сверрир и Торбьёрн. Норды будто с начала времён придумывали себе имена так, чтобы рычать их сквозь зубы. Попробуешь произнести — и эти грубые звуки встанут поперёк горла непрожёванным куском костлявой рыбы. Может, поэтому Ремо никогда не называл своих охранников по имени, зато как следует изучил их повадки, привычки, походку.

Он навострил уши: тяжёлый топот вниз по ступеням, а возле камеры — стук неровно уложенного камня, на который наступает только Сверрир.

— Ты! Вставай. Её высочество велит тебя в порядок привести, — сердитый бубнёж подсказал, что Сверрир от этой идеи не в восторге. Ремо на него не глядел: ещё не время. Вальяжно закинув руку за голову, он раскинулся на добротной лежанке с настоящей периной, которая в стенах мрачной темницы выглядела до боли неуместно, и блуждал глазами по строчкам.

— Вот как? И с чего ты думаешь начать? — С появлением Сверрира суть прочитанного начинала ускользать, и Ремо со вздохом отложил томик в кожаном переплёте. Лениво зевнул и потянулся, а потом с интересом присмотрелся к собственным ногтям на правой руке. Даже для верности попробовал их на зуб. — Вообще, не мешало бы ногти подстричь.

— Моя бы воля, я бы отстриг тебе чего другое, — рявкнул стражник, гремя тяжёлым замком. Ремо скорчил кислую гримасу и стал нехотя подниматься. — Первым делом — язык твой поганый. Заморочил голову её высочеству, так она теперь…

— Что ты сказал? — Ремо чутко вскинул голову, и Сверрир вдруг осёкся. Пленник спустил на пол босые ноги, скованные между собой железной цепью, и стал нащупывать свои растоптанные башмаки. Он больше не игнорировал присутствие стражника; вперил в него взгляд цепкий и тяжёлый. — Ты думаешь, принцесса не в своём уме? Ну, знаешь ли, похоже на измену… Ты бы поосторожней со словами.

Пару секунд оба глядели друг на друга в полном безмолвии. Сверрир сдался первый: смачно выругался, прошагал вперёд и водрузил на табурет медный тазик — так резко, что вода расплескалась во все стороны. Ремо аккуратно утёр влагу со лба тыльной стороной ладони.

— На, мойся. Сейчас одежду принесу, — как так получилось, что он, могучий воин и стражник, вынужден как нянька прислуживать этому наглому эйсу? Но это ещё не всё: пришлось присесть перед ним на корточки и отпереть ключом тяжёлые ножные кандалы. Сопя от негодования, норд протопал обратно, и голос Ремо настиг его у самой решётки.

— А маслá ты не принёс? Сандал, тмин, миндаль… Нет? Жалко, — пленник вздохнул, но не разочарованно, а блаженно: за спиной стражника он успел одним скачком переместиться к тазику и теперь вдыхал чистый аромат перепавшего ему кусочка мыла. — На юге принято умащивать тело маслом после купания. Наверное, впервые про такое слышишь, да, любезный?

С этими северянами никогда не знаешь, чем именно рискуешь, но Ремо не мог не рисковать. Когда Сверрир угрожающе качнулся в его сторону, он инстинктивно пригнулся; но вот тяжёлая поступь и ругань стражника уже удаляются прочь по гулкому подземному коридору, а на лице Ремо расцветает победная улыбка. Значит, это случится сегодня.

Он наконец-то выйдет отсюда.
_____________________

Железная цепь, которая долгие месяцы стягивала его лодыжки, осталась за решёткой темницы, и теперь он снова мог двигаться как раньше — легко, плавно и бесшумно. Ремо глазел на коридоры с высокими узкими сводами, освещённые неровным пламенем факелов, и заглядывал в просторные залы, тонущие во мраке. Считал шаги и повороты и старался не сбиться. Он понятия не имел, куда ведёт его Сверрир, но едва ли на смерть: не похоже, что у северян есть обычай перед казнью давать преступникам помыться, побриться, избавиться от колтунов в давно не чёсанных волосах, а потом наряжать их в дорогие туники из гладкой чёрной шерсти и солидные штаны из плотного сукна. Его ждёт встреча с принцессой Эйнхильт, но теперь по-новому: раньше она навещала его в темнице, а теперь в гости приглашён он сам.

Наконец, Сверрир выбрал один из поворотов, и они оказались в коротком коридоре, лицом к лицу с охраной. Этого стражника Ремо никогда раньше не видел. Он низко склонил голову и принял самый безобидный вид, пока Сверрир объяснял, что привёл гостя, которого ожидает её высочество. Было трудно сдерживать ликование, но Ремо пытался, и от этого даже кончики пальцев слегка покалывало — будто он научился у принцессы-чародейки, как удерживать в своих ладонях огненные искры.

Видно, домашнюю стражу тоже предупредили о его визите: здоровяк в доспехах неуклюже посторонился, дверь распахнулась, и Сверрир отправил Ремо вперёд сильным тычком между лопаток. Тот сумел сохранить равновесие и достоинство: широким шагом переступил через порог, замер и успел стремительно оценить обстановку, пока Эйнхильт ещё не смотрела на него. Но когда она подняла взгляд, он был готов — встретил его, не таясь, и сделал ещё один шаг дальше от порога, ближе к ней.

— Вы позвали, и я не мог не прийти, ваше высочество. Вы же знаете, — он говорил негромко и совсем чуть иронично, взвешивая каждое слово. Голос Эйнхильт звучал как-то иначе, будто она забыла опустить перед собой завесу привычного умиротворённого спокойствия. Ремо прищурился, всматриваясь в её лицо, — на гладкой коже ни единого изъяна, ни одной морщинки… но льдистые глаза блестели так, словно она была напугана. Ремо поверил бы в это четыре месяца назад, когда видел принцессу лишь издалека, но сейчас ему уже известно: она не испугалась даже в тот момент, когда он напрыгнул на неё из укрытия под сенью священного древа, когда хотел приставить нож к её шее, длинной и невыносимо белой. Она так напряжённо вытягивала её, словно того и просила! Сейчас он заметил, как жилка на этой самой шее бьётся с неистовой скоростью; задумчиво улыбнулся и отвёл глаза, будто увидел что-то слишком личное, не предназначенное для его жадного взгляда.

Эйнхильт говорила мягко и учтиво — так, как никто другой в этом враждебном королевстве говорить бы с ним не стал. В момент покушения она разгневалась — о, как она разгневалась! — и в своей ярости была неукротима, вся — как бушующее пламя. Но больше Ремо её такой не видел. В первый же день, когда принцесса явилась навестить его в темнице, она была спокойна и серьёзна, и если недавняя опасность ещё волновала её, она почти не подавала виду. Ремо помнил, как сидел на каменном полу темницы, безвольно свесив руки под тяжестью оков, и смотрел на неё исподлобья — не злобно, но пристально, изучая и делая одному ему известные выводы.

За все эти месяцы Эйнхильт не объяснила, почему она к нему так милосердна. О таком заинтересованном взгляде, о долгих, умных и острых беседах с принцессой Ремо не мог и мечтать, но получил это по какому-то стихийному капризу судьбы. Когда его нога впервые ступила на нордхеймский берег, он не знал об Эйнхильт ничего, даже её царственного имени. Только фамилию — Винигард — и только то, что он должен убить кого-нибудь из них. Ему было всё равно, кого. Выследить Эйнхильт оказалось проще всего, и он украдкой наблюдал за ней из темноты безлюдных переулков или из беспокойной толпы в день ярмарки. Ни разу он не видел, чтобы она ругалась или грубила; принцесса была одинаково любезна с возницами, с торговцами и с фрейлиной. А вот теперь… со своим собственным убийцей.

— Благодаря вашей щедрости я вообще забыл, что значит голод, — и это было правдой. В королевской темнице Ремо кормили лучше, чем на самом богатом судне, — за исключением первых недель, когда пришлось перебиваться сухарями и водой, но долгие морские странствия подготовили его к такой аскезе. Он окинул взглядом стол, накрытый на двоих, и улыбнулся при виде пузатой винной бутыли тёмного стекла. — Да, как закат в Тенобии, — на его лице мелькнуло отрешённое выражение, словно он пытался припомнить зыбкий ускользнувший сон, — сладкий как персик, но с горчинкой, как лимон. А пахнет так, будто в нём капля нектара из маленьких белых цветов. Они там повсюду в начале лета.

Ремо не двигался; Эйнхильт сама делала осторожные шаги к нему навстречу, и он мысленно считал эти шаги, глядя в её блестящие глаза. Смотреть на него ей было в удовольствие, и он ничуть не смущался. Наоборот — поднял подбородок и горделиво откинул голову назад, смело возвращая принцессе её взгляд.

— Я не изменился, но разве это должно вас радовать? Почему вы не боитесь, что я опять на вас наброшусь? — Только быстрая линия усмешки прорезала трещину в его учтивости. — Мы ведь здесь совсем одни.

За дверью наверняка прибавилось стражи, а то и служанки прибежали потолкаться у закрытой створки, но Ремо был уверен, что они лишь слушают, но не наблюдают. А Эйнхильт сейчас так близко, что говорить можно совсем тихо, не повышая голос. Всё ещё ощущая её взгляд на себе, Ремо отвернулся к столу, откупорил бутыль жестом, который больше выдавал в нём завсегдатая портовых кабаков, а не аристократа, и разлил вино по кубкам — быстро, не стесняясь громкого бульканья.

— Спросите меня, ваше высочество, — он подхватил ладонь Эйнхильт и вложил в неё кубок так уверенно, словно все предыдущие четыре месяца стража не запрещала ему касаться её рук или даже краешка плаща, застрявшего в прутьях решётки. Свой кубок он тоже поднял и держал между её грудью и своей — Эйнхильт подошла так близко, что её сверкающие серебряные пряди щекотали ему руку. — Спросите о чём пожелаете.