Родственные связи

Все известные родственники

Названный отец — Ragnar Torgeir

О персонаже
Провидицы говорят, что боги видят кровь, что смотрят на нас свысока, оценивая и отмечая тех, кто живет правильно. Скальды поют о том, как сын продолжает отца, как тянется имя сквозь поколения, о предках, что проложили путь до тебя, для тебя. Старухи хранительницы быта и памяти не устают напоминать о том, что имя - это все, что у тебя есть и все, что ты оставишь потомкам. Однако они не говорят о том, как быть, если у тебя нет имени, крови и рода. Никто из них не может ответить, какую судьбу выбрать тому, кто стоит между путей, держа в руках концы сразу двух нитей судьбы: той, кем он стал, и то, кем стать должен был.
Прошлое мальчика не имело имен и лиц. Он был просто Мальчик, которого младенцем подбросили в хлев к кормящей свой выводок свиноматке, и никто не захотел брать себе в дом лишний рот. Младенец даже не плакал, быстро поняв, что в этом нет смысла, все равно никто не придет, и, вероятно, только благодаря этому от него не избавились сразу. Мальчик не помнил ни кто его выкормил, ни как его передавали из дома в дом, как надоевшую вещь, выкинуть которую рука все никак не поднималась. Он помнил лишь холод, голод, руки, что лишь отмахивались и толкали, да голоса, твердящие, что он лишний.
На пятый год боги наслали на общину беду. Мало было скудного урожая и мора, унесшего половину скота, жуткая гроза, грохотавшая полдюжины дней, принесла с собой наводнение и пожар. Скользя и спотыкаясь в грязи, когда-то служившей дорогами, селяне отчаянно пытались потушить вспыхнувшие дома, не обращая внимания на ребенка. Кто-то толкнул его, спеша вылить содержимое ведра на огонь и не замечая, как тощее тельце сорвалось с моста в разлившиеся воды реки. Мальчик боролся с бурным течением с тем же упрямством, с каким цеплялся за свое существование, захлебываясь и брыкаясь, пока река не выплюнула его на камни, оставив лежать под тяжелыми облаками. Холод въедался под кожу раньше, чем приходила мысль о нем. Мальчик давно привык не обращать на него внимания, но обессилевшие руки слушались плохо, не двигали тело прочь от ледяной воды, как сильно бы он не злился на них и не приказывал себе шевелиться. Не было ни криков, ни слез, лишь дыхание становилось все тише и тише. Он никого не ждал, лишь смотрел в серое небо, проклиная богов. Однако в этот раз кто-то все же пришел.
Рагнар Торгейр не был человеком, который останавливается ради чужой судьбы, но в этот раз он остановился. Что-то в этом мальчике заставило его изменить решение, возможно, взгляд, а возможно, та самая упрямая искра, которая не позволяла ему умереть. Он забрал его в свой дом, но Торфинн принял спасение далеко не сразу. Не привыкший к вниманию и добру, мальчишка, словно дикий звереныш, кусался, когда его пытались кормить, шарахался от прикосновений, молчал и вскакивал по ночам от каждого шороха. А иногда просто смотрел, долго и пристально, будто пытаясь понять, стоит ли убить, прежде чем убьют его. Жизнь научила, что ничего не дается задаром и за каждым ласковым словом, касанием и добротой следует боль, ярость и кровь. Но Рагнар был терпелив и невозмутим. И постепенно Мальчик начал возвращаться к жизни - не к той, что у него могла бы быть, а к той, которую ему предложили.
Рагнар не дал ему детства. Он дал ему мир, таким, каким он был на самом деле. Имя, которое он отныне носил, не было его по крови, но мир знал его только так: Торфинн, сын Рагнара. Тяжелое чужое имя, слишком громкое для того, кем он был тогда. Оно открывало двери, которых он не просил, и притягивало взгляды, в которых всегда было что-то лишнее: ожидание, сравнение, сомнение. Торфинн быстро понял, что оправдываться бесполезно, объяснять тем более. Проще было сделать так, чтобы вопросов не оставалось
Торфинна учили не быть слабым, учили терпеть боль, не отступать от нее, а принимать, как принимают холодный ветер с моря или кровь на руках после боя. Пока другие дети учились держать щит, он учился видеть. Все еще оставаясь чужаком и изгоем, мальчик читал следы на земле, как другие читают руны, слышал ложь между словами, замечал страх раньше, чем человек сам понимал, что боится. Он рос не среди равных. Он рос среди угроз. И со временем стало ясно, что Торфинн отличался от других не только прошлым, но и мышлением. Быстро усваивая знания, он почти не повторял ошибок и находил решения там, где другие заходили в тупик. Его ум был не просто острым, он был опасным. Он видел связи между событиями, просчитывал последствия, иногда казалось, он знал исход еще до того, как все начиналось.
Видя это, Рагнар решил не ставить приемного сына в строй. Вместо война, стоящего плечом к плечу с другими, он сделал из него нечто совсем иное - он превратил его в тень. Торфинн стал его глазами и ушами, тем, кто идет вперед, оставаясь незамеченным, тем, кто узнает то, что скрыто. К юности он уже выполнял задачи, с которыми не справлялись взрослые мужчины: проникал в лагеря врагов, возвращался с важной информацией, исчезал, не оставляя следов. Он не искал славы и не нуждался в признании. Его сила была в другом: в том, что его невозможно было предугадать.
Со временем страх перед ним начал расти. Люди боялись не его силы, а неизвестности. Он не действовал, как другие, учился не побеждать, а исключать необходимость боя, убирать людей до того, как они становились проблемой, менять решения до того, как их принимали. Он не ломал, он сдвигал, незаметно, почти аккуратно, пока все не начинало рушиться само. К двадцати годам Торфинн стал главой разведки Аскона - ярлства Рагнара. Это было не назначение из милости, это было признание. Он управлял сетью людей, о которых никто не говорил вслух. Людей, которые наблюдали, подслушивали, исчезали. Он координировал действия, выстраивал цепочки, от которых зависели исходы конфликтов. Его решения порой влияли на большее, чем могла повлиять целая дружина.
И все же в нем оставалось то, что Рагнар так и не смог изменить. Несмотря на внешне невозмутимый вид, где-то глубоко в Торфинне всегда жил гнев. Темная, плотная, медленно клокочущая сила, словно память о том ребенке у реки, о холоде, о предательстве, о том, что его просто выбросили.  Он не вспыхивал, словно искра, но тихо тлел, как забытый в лесу костер, готовый взвиться и стереть лес с лица земли. Пока Рагнарссон сохранял контроль, он оставался холодным и точным, почти безошибочным, но стоило этому контролю дать трещину и все менялось. Когда гнев выходил наружу, Торфинн переставал быть собой. Не теряя разум полностью, он переставал его сдерживать и не просто побеждал, он стирал, уничтожая все вокруг. А потом вновь возвращался в привычную тишину, будто ничего не случилось, однако внутри каждый раз будто что-то ломалось, делая самоконтроль немного слабее, а моральные скрепы тоньше.
К двадцати пяти годам Торфинн Рагнарссон стал тем, кем его сделали обстоятельства и человек, который его подобрал. Не тем, кем его хотели видеть, но тем, кем было выгодно быть в этом мире. Тенью, которая появляется раньше опасности, разумом, который ломает планы до того, как они воплощаются, человеком, которого не видно, пока не становится слишком поздно. И, возможно, самым опасным в нем было не то, что он умел уничтожать, а то, что он всегда знал, когда это действительно необходимо.

Навыки
Навыки Торфинна формировались не как набор умений, а как способ выживания, доведённый до предела. Он не столько обучен, сколько натренирован замечать. Он читает людей по паузам, по дыханию, по тому, как они держат плечи или отводят взгляд. Разведка для него не работа, а естественное состояние: он запоминает маршруты, лица, разговоры, связывает разрозненные детали в целостную картину быстрее, чем другие успевают понять, что что-то происходит. Он умеет действовать тихо, терпеливо, без лишних движений, и если доходит до боя, то заканчивает его быстро и без показной жестокости.

Он хорошо ориентируется на местности, умеет идти по следу и, что важнее, скрывать собственный. Может неделями работать в одиночку, не теряя концентрации, не выдавая себя ни словом, ни привычкой. В разговоре он редко говорит прямо, но умеет направить диалог так, что нужная информация оказывается у него в руках, даже если собеседник этого не заметил. Его сила не в давлении, а в точности: он знает, где именно надавить, чтобы человек сломался сам.

Его увлечения сложно назвать обычными. Торфинн не ищет отдыха в шуме или компании, а предпочитает наблюдение и тишину. Он может подолгу сидеть у воды или в лесу, не двигаясь, отслеживая малейшие изменения вокруг: ветер, звуки, движение зверя. Иногда его можно застать за вырезанием простых узоров на дереве или заточкой оружия до идеальной остроты, не из необходимости, а как способ занять руки и удержать мысли в порядке. Ему также свойственно собирать знания: слухи, чужие истории, даже обрывки старых саг - не из интереса к легендам, а чтобы понимать, как люди думают и во что верят.

Артефакты
Обычный, гладкий камень, который он носит с собой. Никто не знает, почему. Что он дает: ничего. И всё. Это якорь, напоминание, точка, в которой он может остановиться, почувствовать, вернуться в себя. Камень с берега реки, где нашел Торфинна отец, ничего не значит, но разведчик боится, что если он его потеряет, то может оказаться, что это была единственная вещь, которая удерживала его от того, чтобы окончательно сорваться

Дополнительно
Скальды не любят таких, как Торфинн: слишком тихих, слишком опасных, слишком непредсказуемых. О тенях не сложить красивой баллады, что будет ласкать слух ярлов и их гостей. И если однажды о нем все же заговорят, то это будет звучать так:
Он не рожден в роду Рагнара,
но стал тем, кого боялись даже его хирдманы.
Он не шел в бой с криком -
он приходил после него.
И когда люди спрашивали, кто он,
ответ всегда был один:
он тот, кого Рагнар не должен был поднимать с берега.

Пробный пост

Пост

— Тихон! — крикнув в приоткрытую дверь, Павел бросил на стол перо, срывая свое раздражение. Мерзкая чернильная клякса плюхнулась на бумаги, в которые полковник вот уже битый час пытался излить свои мысли, и  уродливым пятном разлилась поверх расписанных слов. Извилистый почерк ровными строками вещал совсем не о том, что хотелось сказать офицеру, оставаясь в рамках дозволенного этикета.
Как передать словами свою тоску по сестринским объятиям? Как выразить свою любовь к рукам дражайшей матушки после столь длительной разлуки? Сидя в заснеженном Тульчине вот уже пару месяцев, Павел Иванович изрядно тосковал, скованный опостылевшими мирскими обязанностями полковника и адъютанта, привязанный делами общества к делу революции, которое не развивалось. Все ему нынче было не в радость. Хотелось вырваться из душных казарм, оторваться от бесконечных тревог и треволнений и подышать свежим воздухом. Без вездесущего запаха лошадей, потеющих в зимней амуниции солдат, кислого дыхания Русланова, повадившегося подхалимничать и панибратствовать в тщетной надежде заслужить благосклонное к себе отношение.
Осторожно, кончиками растопыренных пальцев Павел провел по бумаге, сминая испачканное письмо в неприглядный комок, и бросил его в стоящую подле стола урну. Нежные слова к родителям и сестре не шли в переполненную тяжелыми мыслями голову, испуганно прячась в темных закоулках разума. Дело революции снова терзало полковника. Дело его жизни, которое он клялся защищать и отстаивать до самой своей кончины, спустя годы уже не казалось ему таким правильным и единственно верным. Нет, он не отказывался от своих идеалов, истинно веруя в светлое будущее для России и необходимость перемен, но изменения давались так трудно, так неумолимо медленно, что порой казалось, что и вовсе вся их затея обречена на провал. Людские умы не желали меняться и сворачивать с проторенной колеи привычного уклада, но, не вспахав поле, свежие семена не посадить. Ему просто надо было найти способ вспахать это поле наиболее результативным способом.
— Звали, милсдарь? — заглянув в комнату, служка замер на пороге, отвлекая от раздумий. Повернувшись к дверям, Павел Иванович задумчиво уставился на вошедшего мужчину, будто бы позабыв, зачем звал. Вот как донести до этого простого мужика необходимость азов образования и высокий полет его мыслей и планов относительно государства?
— Да, Тихон, звал, — вернув взгляд к рабочему столу, Пестель рассеянно вернул писчее перо в лоно чернильницы, закрывая крышку, — Вели запрячь мне сани. Мне надобно отъехать на несколько дней.
— Прикажете позвать денщика?
— Да, попроси Савенко зайти, благодарю.
Внезапное решение яркой свечой разгорелось в уме, придя неизвестно откуда. Посеревшие глаза пробежались по убранству горницы, силясь понять, что натолкнуло на эту прихоть, но не нашли ничего, что могло сподвигнуть на внезапный визит к Трубецкому. Мысли полковника в последнее время метались, подчиняясь хаосу и разложению, сопутствующему смене времени года. Пестель то тосковал, то серчал, больше на самого себя, то вновь ударялся горячо убеждать ближайших сторонников в истинности их общего дела. Взгляд сам собой упал на стоящие на столике в углу иконы. Как давно он ходил в дом Божий? Как давно исповедовал свою грешную душу? Встав, полковник подошел к иконам и, несколько смутившись, перекрестился, прежде чем взять в руки одну из расписанных ликами святых деревянных дощечек. Суровые глаза его святого смотрели, казалось, в самую душу.  Апостол язычников, воинствующий апостол. Насмешка ли судьбы али длань провидения руководила помыслами родителей и попа, назвавших при крещении сына в честь первоверховного апостола, что начинал свой путь с гонений, с арестов и противостояния учению сына божьего. Не повторяет ли Павел его путь, противясь воле помазанника божьего, восседающего на престоле? Или его тоже распнут подобно этому Павлу на площади? Хотя ежели и его дело продолжится и будет жить в веках, значит, все было не так уж и зря….
— Ну и куда тебя опять нелегкая понесла? — прислонившись плечом к дверному косяку в одной рубахе, Савенко непринужденно вгрызался в яблоко, напустив на лицо свое излюбленно-ехидное выражение.
— Мне надобно отлучиться на время, — ухмыльнувшись, Пестель вернул икону на место и развернулся на каблуках, окидывая помощника скептическим взглядом, — И вот на тебя я собирался оставить свой полк? Мы обречены.
— Да дрова я колол, не серчай, — метким броском огрызок умостился прямо поверх испорченного письма, тогда как сам денщик вальяжно прошелся по кабинету, заваливаясь в кресло, — Я ж как услышал, что меня просит сам командир, так от чести такой все побросал и поспешил явиться пред очи твои начальственные поскорее.
— Шут гороховый, — беззлобно цыкнув языком, Павел вернулся к столу, вновь доставая перо и чистый лист, — Я вернусь самое позднее через дюжину дней. Напишу тебе список покупок, которые я планировал приобрести в грядущую среду. Съездишь на базар сам, или пошли Кузьменко. И я жду письма из Одессы и Новограда. Ежели посыльный приедет к моему возвращению, вели обождать. Ну а коли на днях, так накорми и отпусти его с Богом.
— А этому что передать?
— «Этот» все еще выше тебя по званию, Степан, прояви уважение.
Презрительное фырканье вместо ответа вызвало новую ухмылку на лице тоскующего офицера, и Павел Иванович покачал головой, но промолчал, пока присыпал указания песком поверх чернил. Отложив лист с покупками, полковник быстро набросал короткое письмо заместителю своему и ближайшим товарищам, с которыми уславливался встретиться накануне вечером за легкой беседой.
— Что меж вами приключилось, ты мне, наконец, расскажешь? Ваша ссора с Аркадием Ивановичем переходит уже все границы.
— Да не нравится он мне, я тебе говорил, — отмахнувшись, Савенко легко поднялся и протянул руку за сложенными листками с указаниями, — Пустое это все, не бери на ум нашу размолвку, но помяни мое слово, Паша, Майборода и тебя доведет до белого каления в один неминуемо темный день.
— Ты к нему не справедлив, Степа, но дело твое, коли ты не желаешь помощи от меня в деле вашего примирения, то мне остается только умыть руки.
— Куда едешь-то не сказал, — упрятав бумажку за пазуху, мужчина вышел в коридор и, обождав пока Пестель переоденется в выходной мундир, снял с крючка пальто, помогая товарищу облачиться. Сильные руки прошлись по плечам, выравнивая ткань и стряхивая невидимые пылинки.
— Князь Трубецкой расквартирован с недавних пор в Киеве и пригласил меня разделить с ним первую весеннюю охоту, да и дела еще есть иные.
— Ну да, ты же у нас известный охотник, — хмыкнув, Савенко подал перчатки, оставаясь невозмутимым под испепеляющим взглядом товарища.
— Тебе нравится испытывать мою благосклонность, Степан, — натянув замшевые перчатки на пальцы, Пестель ткнул одним в грудь помощника, подступая ближе, — но не рекомендую тебе переступать границы. А не то доведешь меня, отдам в услужение Аркадию Ивановичу.
— Какие мы сегодня грозные, — старательно сдерживая улыбку, мужчина отдал честь и хлопнул друга по плечу, открывая дверь, — Ты давай поспеши, куда там собрался, пока все не растаяло, и дороги не превратились в кашу