Родственные связи

Родители, братья/сестры, кузены/кузины, дети

”Ближайшие”

Баллистер Браккен, 47 лет — отец, граф Кернвальд, легат Сольнмарка и Морнфейга
Рейна Браккен, 34 года — мать, графиня Кернвальд
Амелия Браккен, 3 года — младшая родная сестра

”Род Браккенов”

Тарион Браккен, мёртв — прапрадед, военный советник, основоположник семейного статуса
Корвин Браккен, мёртв — прадед, главнокомандующий Арионской Империи в период отсутствия Императора Грегора
Родерик Браккен, мёртв — дед, легат и полководец
Мейлор Браккен, 46 лет — дядя, барон Элдмира, управляющий землями рода

”Прочие”

Вольфганг III Торвин, мёртв — троюродный дядя, последний Император
Гарольд Торвин, 3 года — четвероюродный брат, малолетний Император

Факты о персонаже

Рождённый в радость одной половине виновников торжества и в тягость другой, рос в атмосфере бурного потока признания, но иссякающего ручейка любви. Что из этого выливается, предсказать довольно просто — главной этической категорией, вбитой в голову ещё до того, как Люцериан научился понимать слова, было и остаётся долженствование. Остальное — побочно. Прежде всего следует делать то, что должно, взаимодействовать со всеми согласно их статусу, а ещё лучше — знать место и предназначение каждой вещи в мире.

Голубая кровь проявилась рано и прежде всего в умении чётко улавливать иерархию. Признаёт авторитеты, хорошо их ранжирует, а потому в его памяти дед остался фигурой покрупнее, чем отец. Следовательно, все его привычки, повадки, взгляды и установки, которые психика ребёнка доакадемического возраста смогла уловить, впечатались в голову, как истина в последней инстанции. Отсюда — дисциплина, исключительная исполнительность и обязательность, требовательность к себе и окружающим. Проведённые с дедом годы посчитал бы самыми счастливыми в жизни, ибо только тогда чувствовал полную желанность своего существования, но почти не отдаёт себе в этом отчёта — никто никогда не спрашивал.

Как единственный наследник, переживания о сохранности которого он подслушивал едва ли не с пелёнок, быстро уверовал в свою избранность и предназначение. С течением времени вера в свою исключительность крепчала, переходя местами переходя границы абсурда. Юношеский максимализм подлил масла в огонь. «Я» — это нечто, что всегда право, что никогда не ошибается, что знает всё лучше остальных и что единственное может улавливать реальность в первозданном виде. Люцериан лёгок на спор, быстро заводится и неизменно готов схватиться за оружие, если того потребует стремление переубедить окружающих.

Нестабильный, холодный и пылкий в разные периоды брак родителей, окружающая атмосфера политических интриг, социальных потрясений и отсутствия ясности по поводу будущего посеяли в Браккене семя недоверия. Верность — состояние, зависящее от внутренних переживаний, демонстративная лояльность — признак качества, заметный по внешним проявлениям. Он преклонит колено, всегда показательно и безупречно помолится, произносит не талантливую, но выверенную речь на застолье, в котором от него это потребуется. Внутреннее — неважно, интроспекция абсурдна и недоступна, а в центре всего стоит поведение. Благодаря этому отношения с родителями и другими членами семьи выстроены достаточно крепко: никакого повода подозревать их в нарушении связей непосредственно с наследником в последние годы не имелось, значит, следует целовать руку матери и кланяться отцу при встрече. Даже тогда, когда за жестом последует колкое слово.

Происхождение, рассказы о великом прошлом семьи, текущий статус отца и состояние страны, в которой точно что-то изменится, сплелись в клубок консервативного бунта. Люцериан брезгливо сморщит нос и покосит взгляд на любое проявление слабости, малодушия или вступление в противоречие с социальными нормами. Презрение, вероятно, будет крайне явным, пусть и вообще не искренним. По этой причине крепкой дружбы в академии завести не удалось — каждый из товарищей по социальному заключению на взгляд Браккена отличается тяжёлым характером, сосуществовать и работать с ними невозможно. В последние два года ситуация улучшается в силу привычки. Преподаватели ему были людьми малопонятными и остаются таковыми по сей день: кто из своей чрезмерной увлечённости магией, кто из недостаточной степени того же признака, но для придирчивого юноши они — авторитеты, и оспаривать их действия, мнения и решения не стоит.

За неприятием слабости и малопонятным консерватизмом следует искренняя любовь к военному ремеслу и всему, что с ним связано. Фельдфебельский распорядок жизни кажется ему привычным и понятным, походка с идеальной осанкой — естественным положением тела в пространстве, а любая потеря контроля, пусть то над рукоятью клинка в руке или над балансом сил в споре с отцом, превращается в паническую атаку. Аристократы обязаны цвести войной, всё, что с ней связано, не может быть отвратительным (разве что, в разговоре с женщиной) по определению, а сам Люцериан обязан быть вписанным в органичный контекст военной аристократии.

Во всём ритуализированном существовании Браккена, где можно прожить неделю с закрытыми глазами, ни разу не ударившись мизинцем, притягательным для молодого человека остаётся всё то, что способно взбудоражить душу. Влюбиться — только в женщину, способную поставить его в безвыходное положение и ситуацию, когда нечего сказать. Довериться — только окончательно, смело и безумно шагающему за пределы всего адекватного психу. Мечтать — только о невообразимом царстве божьем на земле. Покуда разум остаётся молодым, всё возводится в абсолют, и кровь Люцериана не знает состояний, отличных от льда и кипятка.

Навыки

Человеческое

Научился играть со словами, хорошо говорит и вообще обладает некоторой чувствительностью к слову, что придаёт харизмы, любит и цепляется за случайные аллитерации и ассонансы, но не очень начитан во всём, что касается культуры. С улыбкой встречает поэзию и тянется к ней, но где-то внутри считает её недостойным занятием.

Придворные манеры на месте в полном составе.

Хорошо понимает стратегические и тактические зарисовки, знает каноны военного ремесла, вполне мог бы управлять армией, но по учебнику. О чувстве ритма в поле боя пока ничего неизвестно.

Плохо различает уверенно поданную ложь и правду, а вот эту самую уверенность чувствует, как акула запах крови — умеет давить на людей, которым не хватает духа.

Абсурдно неудачлив во всём, что имеет азартное начало: если десять раз загадает одну сторону монеты, в следующие сто попыток выпадет другая.

В состоянии опьянения физически остаётся твёрд и ловок, но очень сильно плывёт на уровне мышления и за несколько бокалов способен потерять умение умножать единицу на единицу.

Безупречный почерк.

Магическое

Маг II круга, иллюзионист, ориентированный преимущественно на звук. Способен породить сильный шум при наличии резонирующего предмета, при очень большом усилии позаигрывать с голосами в голове жертвы на протяжении небольшого промежутка времени (до минуты), но лучше всего научился действовать в обратном направлении — лишать пространство в радиусе 5-10 метров звуков в принципе. Всеми другими направлениями магии, не связанными с его основным, интересуется только в той степени, в какой они обязательны для академии.

Артефакты
Небольшой (примерно А5) лист из белого пергамента, хранящий написанное до попадания на него солнечных лучей. После их попадания с пергамента исчезает написанное полностью в течение получаса — в том числе борозды, оставшиеся от давления при письме. Провернуть это можно три раза за день, следующий текст сотрётся лишь с новым солнцем.

Дополнительно

Пафосный даже там, где не надо. Хорошо сложенный молодой человек с гвардейской выправкой, который слишком хорошо об этом осведомлён, разумеется, не оставит скучающую даму на публичном мероприятии без танца, но дальше нужного не зайдёт — именно из желания создать драму и загадку. Говорит часто тоже мутя воду, чтобы она казалась глубже.

Люцериан имеет какую-то чудаковатую тягу к хаотичным звукам — всё, что шумит, шуршит, создаёт скрежет, скрип или стук неизменно притягивает его внимание. Он может провалиться в попытку осознать значение звуков на часы, потому что они — случайность, не укладывающаяся в гипер-упорядоченный мир. Даже в качестве кондуита он использует металлическую трубочку в десять сантиметров длиной, на которую закреплены маленькие закрытые разноразмерные колокольчики. При этом музыку не любит, только если не услышит в ней странных размерностей, вроде 11/4.

Обладает довольно басистым и слегка рычащим голосом, что не всегда согласуется с весьма миловидным лицом.

Если не считать людей, статус которых с момента первого взаимодействия чётко определён, то Люцериан создаёт не очень приятное первое впечатление. Он изведёт собеседника пристальным оценивающим взглядом, прослушает всё, что выглядит как смолл-ток, и ни во что не поставит визави, если только вдруг не выяснится, что последний — чудом выживший Император.

Не очень хорошо относится к женщинам, пока последние не докажут, что имеют личность, а не только вписаны в социальный контекст, что неудивительно на фоне сложной матери. Однако ж есть и плюс: к девушкам относится значимо более снисходительно, потому что «что от них ждать?»

Имеет мнение по любому вопросу, а по тому, по которому не имеет, сформирует в мгновение. При этом часто бессмысленно и до противного в нём зашорен. Таких деталей тысячи: «шторы должны быть на полтона светлее, потому что дома было так», «завитушка у цифры 2 в твоём почерке слишком выраженная, перепиши весь документ» и так далее. При этом в нужде, в коей он ни разу не оказывался, скорее всего будет вести себя довольно аскетично: при наличии только вина пить только вино, а если останется без альтернативы, то выпьет и воду с лужи, и кровь дикого животного. Удовлетворение потребности превыше качества удовлетворения.

Из-за дотошности пересчитал бы каждое зёрнышко во всей Империи, будь такая возможность, поэтому с детства имел тягу ко всему административно-управленческому. Хватило бы понимания и мозгов для того, чтобы построить более-менее эффективную систему управления на любой земле, сохраняя баланс налогового бремени и выживаемости крестьян. Часто считает, что отец управляет всем неправильно, и он справился бы лучше, но не факт, что это правда.

Пробный пост

Пост

— Мама-а-а-а! — он дёргает головой, пока заботливая госпожа Уайтхед пытается поправить на единственном сыне воротник рубашки. Для неё эта неделя совершенно особенная, может быть, даже более важная, чем для самого Аурелиуса. Дети, как известно любому астийцу, главная и единственная радость в жизни любой уважающей себя женщины, и превзойти их хотя бы на мгновение могут только внуки — лишь потому, что напоминают ей собственных детей.

Иногда златовласый молодой жандарм ведёт себя инфантильно, особенно, когда мать публично ведёт себя как мать, а не как жена отца и хозяйка семейного дома. Он привык быть тем, кто приказы раздаёт или приказам подчиняется, он привык быть мужчиной среди мужчин и суровым представителем не менее сурового закона, и проявление телячьих нежностей — даже там, где никто бы его за это не осудил и осуждать не подумал — казалось ему чем-то совершенно из ряда вон. Уайтхед — человек болезненно самолюбивый, но всё же умеющий не переходить на грубости.

У них с матерью совершенно особенные отношения, и если сложится так, что астийский Лев (в несколько укрощённом состоянии) сможет стать идеальным супругом, то столь великое достижение стоит записывать на счёт этой прекрасной женщины. Во всём, что не касается государства и веры, его воспитанием занималась известная в узких кругах генеральша Виктория Уайтхед — тоже, в общем-то, львица, насколько вообще можно быть светской львицей, будучи человеком убеждённо религиозным в убеждённо религиозном обществе.

Её лицо уже покрылось морщинами, особенно на уголках губ и рядом с глазами, но этот крайне чудесный взгляд всё ещё с лёгкостью вкладывал красоту в глаза смотрящего. Она умела красиво говорить, не менее красиво умела промолчать, и порою даже избыточное умение делать каждое движение согласно традиционному этикету позволяло ей обольщать толпы друзей отца, то и дело заставляя их сравнивать собственных жён с Викторией.

Она — полная противоположность его невесты.

Аурелиус любит маму.

Канон — человек совершенно иного склада, едва ли способный подстраиваться гармонично. Она будет соглашаться с миром против своей воли, а не потому, что воля мира и её воля идентичны как две капли воды.

Канон — это загадка и неизвестность. Это крайне удивительно, учитывая, что они росли вместе, но её понимать он так никогда и не научился, зато научился принимать, и для человека, выросшего среди устава и порядков это уже было огромным достижением. Уайтхед не любит новшества, но непонятность, неясность, необычность всегда его привлекали, потому что всё иное в своей жизни он мог предсказать наперёд с точностью до дня — с десяток лет ему известно, в какой день они поженятся; он хорошо знает, когда и почему ему дадут продвинуться дальше по карьерной лестнице; сможет ли он хотя бы дочь не назвать Викторией? В этой жизни всё слишком на поверхности.

В этом смысле огромной удачей для блондина стало уже то, что посватали его не к простоватой дурочке, живущей праведным исполнением ритуала и не понимающей, в чём его смысл. Нонни — это было как раз то, что Аурелиус в ней понимал прекрасно — исполнять этот ритуал не хотела никогда, зато прекрасно понимала, что в их обществе делается и с какой целью производится каждый взмах рукой. По той же причине она бы в миг разонравилась Уайтхеду-старшему, но он ничего о ней не знал, кроме того, как аккуратно она умеет подать чай, и потому любил будущую невестку как собственную дочь.

Аурелиус любит Нонни.

Его энергии и внутреннего пламени точно хватит на двоих, и он готов был бы делиться им до бесконечности (да и будет), но вне его, юношеского и не обременённого мудростью, понимания, нужен ли ей этот дар, или она видит его вовсе бестолковым. Молодому капитану кажется, что обязанность сделать человека счастливым прилагается к тому кольцу, которое он сегодня наденет ей на палец, ровно как и к тому, которое закрепит эту сделку завтра. А кажется ли ему, что вообще возможно сделать счастливым другого человека, без активнейшего участия с пассивной стороны? Об этом он не думает.

Он глуп.

Он молод.

Он влюблён.

Мама заботливо даёт ему пощёчину и приводит сына в чувство, авторитетно заявляя что-то вроде «не мамкай». Он знает, что она права — если какие-то качества от матери он и хотел бы видеть в своей супруге, так это умение быть правой не делая никаких утверждений, но здесь Нонни была идеальным кандидатом, потому что её правота (выражающаяся, разумеется, через его неправоту) чувствовалась по убегающим в пол светлым глазам.