Родственные связи

Все известные родственники

Ballister Bracken ^22.12.1362 – супруг, маг III ступени, легат Сольнмарка и Морнфейга, граф Кернвальд.
Lucerian Bracken ^16.06.1393 – сын, человек/маг, наследник графа Кернвальд.
Amelia Bracken ^08.05.1407 – дочь, человек/маг, дочь графа Кернвальд.
Catalina of Blackthorn ^31.07.1392 – биологическая дочь, маг II ступени, воспитанница барона Блэкторн.
Bernard Rouart ^{† 1343-1386} – отец, человек, покойный граф Дорсет.
Constance Rouart (nee. Kersey) ¹³⁴⁶ - мать, человек, вдовствующая графиня Дорсет.
Guillaume Rouart ¹³⁶⁶ – брат, человек, глава личной гвардии принца Генриха Торвина, граф Дорсет.
Lucien Rouart ^{† 1367-1398} – брат, человек, покойный сын графа Дорсет.
Raymond Rouart ¹³⁸¹ – брат, человек, виконт Дорсет.
Cornelia Rouart ¹³⁸³ – сестра, обладает способностями вырожденного мага, фрейлина принцессы Тандридис Торвин.

О персонаже
[indent] Хорошо помнила Рейна, какой была смерть отца. Пахла она ладаном и сырой землей кладбища, звучала она мертвой тишиной, что внезапно заполнила коридоры замка графа Дорсет. Десятилетней девочке казалось, что из мира выкачали всю радость. Бернар Руар ушел, не оставив после себя ничего, кроме медного привкуса горя на языке да ощущения полной, абсолютной пустоты там, где билось прежде сердце.

[indent] Мать… мать стала еще более прозрачной, холодной и далекой, коснулся и её тот смертный мороз. Именно тогда Рейна сломалась внутри. Она закрылась, в себе и от себя, от окружающих, перестала слышать их скорбящие голоса, зато внезапно услышала шепот растений.

[indent] Случилось это в саду. Коснулась Рейна изломанного стебля крапивы, и взорвался мир сотнями оттенков горечи, тепла и терпкости. Она не просто видела растение: она чувствовала его душу. Травы стали её убежищем. Пока Констанц Руар обсуждала приданое и связи, её дочь пропадала на кухне у старой кухарки.

[indent] Женщина та была первой, кто не отвел взгляда от странного блеска в глазах девочки. Она учила Рейну различать яды и лекарства, но Рейне не нужны были учебники. Ей стоило лишь прижать лист подорожника к губам, чтобы понять: в нем слишком много влаги, он не заживит рану, а лишь разбередит её. Магия, вырожденная и тихая, текла по её венам вместо тепла, превращая обычную девочку в травяного эмпата. Чувствовала она, как согласуются в чаше ингредиенты, как сплетаются они в невидимом танце, создавая то, что не под силу ни одному аптекарю. Это была её тайна. Её маленькая, пахнущая мятой свобода.

[indent] В четырнадцать она впервые перешла границу. Границу земель и собственного страха. Лес на стыке Дорсета и Кернвальда дышал сыростью и предчувствием беды. Фабиан Ортис не был принцем из сказок - он был взмыленным, злым подростком, который с остервенением кромсал старый дуб тренировочным мечом. Увидев чужачку, он решил, что нашел идеальную мишень для своей ярости, накопившейся после очередного скандала с отцом. Мальчишеская жестокость требовала выхода: он пугал её, загонял, как дикого зверька, пока Рейна, оступившись, не рухнула в ледяные объятия реки.

[indent] Вода выбила из неё дух, но не гордость. Когда Фабиан, испугавшись собственной выходки, вытащил её на берег - мокрую, жалкую, с прилипшими к лицу волосами - Рейна не расплакалась. Она набросилась на него в настоящей истерике, колотя кулаками по груди и захлебываясь от крика. Его извинения, глупые и неискренние, о том, что он злился не на неё, а на отца, напомнили ей о том, что важно ценить тех, кто жив, потому что завтра их может не стать… как и её отца.

[indent] Фабиан замер. В ту минуту, когда он перехватил её запястья, глядя на неё с недоумением, смешанным с внезапной, острой жалостью, между ними натянулась нить. Прочная, как корень того самого дуба. Он извинился и проводил её до опушки, не решаясь отпустить руку. Они разошлись, не оглядываясь. Но уже через неделю Рейна вернулась к той самой реке. И он ждал. Так началась их история: два одиночества, сбегающие на лошадях от семейной вражды в мир, где существовали только они.

[indent] Следующие два года были украдены у судьбы. Побеги на рассвете, храп лошадей в тумане, первые робкие прикосновения, от которых кожа горела сильнее, чем от сока чистотела. Фабиан стал для неё всем: её воздухом, её влечением, её единственным доказательством того, что мир не состоит только из серых стен.

[indent] Но недоступной роскошью для дочерей графов была в Арионе свобода. Мать узнала всё. Не знала жалости Констанц, чье сердце давно превратилось в сухой ком извести. Для неё любовь была болезнью, которую нужно выжечь каленым железом. Брак с Баллистером Браккеном, наследником графа, мужчиной на тринадцать лет старше, был решен за один вечер.

[indent] "Ты уничтожишь Блэкторнов, если не подчинишься", - голос матери хлестал больнее розги. - "Ты хочешь, чтобы твоего мальчишку вздернули за измену?"

[indent] Рейна сдалась. Но прежде чем надеть на себя ярмо графини Кернвальд, она отдала Фабиану всё, что у неё было. Та ноябрьская ночь у реки была горькой, как полынь, сладкой, как мед, и соленой, как кровь на губах. Последняя близость, последнее тепло перед вечной зимой. Она шла под венец с Баллистером, чувствуя, как внутри неё уже начинает теплиться новая, пугающая жизнь - плод их прощальной встречи.

[indent] Свадьба была пышной, холодной и чужой. Фабиан так и не пришел, не спас её, не выхватил из лап дракона, как она представляла. Его отец, барон Блэкторн, умело отравил разум сына ложью о «продажной девке, выбравшей золото», а чтобы наверняка - запер на весь месяц в замке, настрого запретив выпускать сына за его пределы всей своей охране.

[indent] А затем наступила первая брачная ночь. Баллистер Браккен, человек чести и жестких правил, ожидал найти невинный цветок, который он сможет сорвать по праву мужа. Но он нашел лишь холодную, прямую, как струна, женщину, чья кровь уже не принадлежала ему. Его пальцы, привыкшие к рукояти меча, сжались на её плечах. Он понял всё мгновенно: она не была девственна. Она была беременна. И в этот миг тишина в спальне стала такой же убийственной, как та, что наступила после смерти её отца.

[indent] Не выплеснулся позор за пределы спальни, но заполнил он её до самых потолочных балок. Баллистер оказался мастером тишины - он не кричал, не бил посуду, он просто смотрел на Рейну так, словно она была не человеком, а гнилым пятном на его родовом гербе. Рейна должна была чувствовать благодарность. Ей полагалось целовать руки мужу за то, что он не выставил её на позор, не сослал в монастырь, не лишил имени.

[indent] Но благодарность не растет на почве, удобренной отвращением. Сердце Рейны, её непокорное, глупое тело всё еще принадлежало другому. В каждом вдохе мужа ей слышался чужой ритм, в каждом его прикосновении - отторжение. Она жила памятью о Фабиане, как умирающий от жажды живет надеждой на глоток воды.

[indent] А потом пришли роды. Мучительные, «преждевременные», пахнущие кровью и страхом.

[indent] Она не успела коснуться дочери. Ей не позволили даже мимолетного взгляда на темный пушок волос и карих глаз - точно таких же, как у Фабиана. Лекарь, пряча глаза, произнес приговор: «Мертва». Баллистер лишь коротко кивнул, скрывая правду в тени. Захлестнула его ненависть к ребенку от крови врага. Не знала Рейна тогда, что её девочка, её живая память, в этот самый миг отправляется в корзине к воротам Блэкторнов, брошенная на произвол богов. Для Рейны мир схлопнулся. Смерть дочери стала последним гвоздем в крышке гроба её прежней жизни.

[indent] «Роди наследника - и он оставит тебя в покое», - шептала мать, и в этом совете было больше яда, чем во всех травах Рейны. Она подчинилась. Люцериан появился быстро, торопясь занять свое законное место. Маленькая копия Баллистера: те же черты, тот же взгляд, та же порода. Рейна честно пыталась полюбить его. Она баюкала его, кормила, но каждый раз, глядя в лицо сына, видела печать своего рабства. Люц был напоминанием о том, что её тело - это лишь сосуд для продолжения чужого, нелюбимого рода.

[indent] Спасение пришло из земли. Под предлогом увлечения садоводством Рейна выстроила свою цитадель - домашнюю аптеку. Среди сушеных пучков зверобоя и тяжелых ступок она наконец-то была хозяйкой. Её дар, её вырожденная магия, позволяла ей чувствовать травы так, как другие чувствуют тепло костра. Она варила чаи от собственной мигрени и сиропы для режущихся зубов Люца, но в самом дальнем углу, за флаконами с валерианой, стояла её настоящая тайна.

[indent] Четырнадцать лет. Четырнадцать лет она обманывала природу и мужа.

[indent] Каждое утро она выпивала отвар, горький, как её собственная жизнь, который закрывал её лоно для новых детей. Баллистер хмурился, священники сокрушались, а Рейна лишь пожимала плечами, ссылаясь на «последствия тех первых родов». Она верила, что её аптека - это неприступная крепость, где она может спрятаться от обязательств и чужих рук. Чужим оставался для неё Баллистер даже в те ночи, когда брал он своё по праву. Каждое его прикосновение казалось ей прикосновением ноябрьского тумана - холодным, мертвым, неспособным зажечь в ней даже искру.

[indent] Всё закончилось одной ночью в августе.

[indent] Рейна столкнулась с мужем на пороге спальни. В коридоре было темно, лишь луна подсвечивала суровый профиль Баллистера. Он не сказал ни слова. Он просто поднял руку, и в тусклом свете блеснуло стекло. Тот самый флакон. Её тайный союзник, её гарант свободы.

[indent] Он разжал пальцы, и флакон разбился, разлетевшись на тысячи острых осколков. Точно так же, как когда-то разбилось её сердце. Рейна смотрела на лужу темной жидкости на полу и понимала: клетка захлопнулась окончательно. Теперь бальзама не будет. Будет только новая рана.

[indent] Растекшимся воском перевернутого подсвечника и соленым привкусом власти осталась та ночь в её памяти. Баллистер не просто взял своё по праву мужа - он разрушил последние стеклянные стены её собственноручно выстроенного убежища. Он забрал всё то молчаливое сопротивление, которое она выстраивала годами. После он исчез на месяц, оставив её один на один с тишиной и растущим внутри плодом. Бегство больше не спасает. Может, в этом и была её свобода? Может, стоит выпустить прошлое на ветер и дать шанс чему-то, что всегда было рядом. А, может, она лгала самой себе, пытаясь забыть очередную боль. Кто знает. Она – нет. И вонь других женщин на теле мужа отторгает всё, что могло бы быть другим.

[indent] Беременность была легкой, безболезненной, не такой, как первые две. Когда на свет появилась Амелия, лед в груди Рейны окончательно треснул. Крошечная, светлая, почти прозрачная - девочка была отражением самой Рейны, её хрупкой тенью в суровом мире Браккенов.

[indent] Глядя на Амелию, Рейна впервые по-настоящему оплакала Элейну - ту, первую, «мертвую». Каждое прикосновение к младенческой коже было искуплением. Если Люцериан был для неё живым упреком и чужим продолжением, то Амелия стала лекарством. Рейна вливала в эту девочку всю ту нежность, которую копила пятнадцать лет, всю ту любовь, которую не решилась отдать сыну. Она баюкала Амелию, и ей казалось, что где-то в ином мире Элейна тоже слышит эту колыбельную.

[indent] Но боги Сольнмарка любят злые шутки. Пока Рейна грелась у тепла колыбели, её подросший сын, Люцериан, наследник Кернвальда, начал совершать свои первые прогулки к границам графства. Он был молод, горяч и полон того же неуемного любопытства, что когда-то привело его мать к берегам пограничной реки.

[indent] И он нашел её.

[indent] Каталина была словно черный опал. Темные волосы, наклон головы, взгляд, в котором затаилась та же непокорность Блэкторнов. Она не знала своего имени, не знала своей крови. Для мира она была лишь воспитанницей барона, а для Люцериана — запретным плодом, который манил сильнее всех турниров и почестей.

[indent] Не чужая то была девушка. Была то её кровь. Её Элейна, воскресшая из мертвых, чтобы погубить брата.

[indent] Глазами, полными той ослепляющей любви, что сожгла когда-то Рейну, смотрел Люцериан на Каталину. По той же тропе вел он её, в ту же воду. Но там, где была для Рейны и Фабиана лишь горечь разлуки, разверзлась для их детей бездна инцеста.

[indent] Правда обрушилась на неё холодным, мрачным голосом Баллистера. Молчать больше было недопустимо. Грешно.

[indent] Элейна жива. Каталина из Блэкторн - это она. И их сын, их гордый наследник Кернвальда, коснулся её губ в том самом поцелуе, который должен был стать проклятием для их рода. Брошенная под двери замка Блэкторн, она должна была стать пищей для уличных собак или же убирать горшки из-под родного отца и деда, что угодно, лишь бы не видеть это живое напоминание о позоре. Но что-то привело Фабиана в ту ночь к малышке, что-то заставило его назвать девочку, рожденную от его крови, воспитанницей… нет, приемной дочерью.

[indent] В ту секунду Рейна почувствовала, как внутри неё окончательно рассыпается всё то, что она так тщательно склеивала бальзамами и ложью. Боль была такой острой, что она не смогла даже закричать. Это был надрыв самой реальности. Её дочь - живое напоминание о любви - она жива, и она стала искушением для её сына. Правда вернула ей ребенка, но вернула его в коконе из греха и ужаса. Упрямая любовь Люцериана к сестре была той самой ценой, которую судьба выставила за восемнадцать лет тишины.

[indent] Бесконечной казалась дорога в замок Блэкторнов. Сольнмарк за окном кареты плыл серым маревом, но Рейна не видела пейзажей. Она чувствовала лишь, как с каждым оборотом колеса отправляется туда, где всё напоминает ей о боли. Ей нужно было увидеть Каталину, нужно было остановить Люца, но прежде всего… прежде всего ей нужно было вынести встречу с тем, кто был началом этого хаоса.

[indent] Фабиан.

[indent] Когда они встретились в тенистых коридорах Блэкторн-холла, время не просто остановилось - оно исчезло. Рейна смотрела в его глаза, темные, как ноябрьская ночь, и видела в них всё: ту самую реку, запах мокрой одежды, вкус первых поцелуев и яд разлуки. Её тело, измученное годами чужих прикосновений, отозвалось на его присутствие так же мгновенно, как сухая трава отзывается на искру. Памятью плоти жила она, и в каждом сне, в каждом порыве ветра искала пальцами не шелк простыней Кернвальда, а грубую ткань его рубахи и жар кожи, что один лишь мог утолить её внутренний холод.

[indent] Сердце Рейны, которое она считала давно мертвым, забилось в груди. В замке этом, среди врагов её мужа, она больше не была графиней Кернвальд. Она была той четырнадцатилетней девчонкой, чья магия проснулась от горя, и чья любовь стала самой сильной её вырожденной способностью. Как тянется стебель к солнцу сквозь самую черную почву, так всё её существо, всё её тело тянулось к нему одному через границы земель и лет. Она вернулась домой. Но этот дом теперь стоял на краю бездны, в которую вот-вот должны были сорваться её дети.

[indent] Колесо замкнулось. Август 1410 года дышал жарой и предчувствием грозы. Рейна Браккен, графиня Кернвальд, травница и лгунья, поняла: каждому пришло время платить по счетам.

Навыки
[indent] Травяной эмпат (Вырожденная магия): Обладает сверхъестественным чутьем к биологическим свойствам растений. Стоит ей коснуться сорванного листа или корня, как она безошибочно определяет концентрацию активных веществ и их чистоту. Способна интуитивно подбирать идеальную пропорцию трав для отваров, чувствуя, как ингредиенты «согласуются» друг с другом в чаше. Ее зелья всегда достигают максимально возможной эффективности, на которую способна химия, хотя в них нет ни капли магического усиления.

[indent] Мастерство садоводства: Её сад в Кернвальде — это не просто украшение, а живая лаборатория. Она способна вырастить капризные южные травы в суровом климате, используя свои скрытые способности.

[indent] Этикет и управление домом: За 18 лет брака она в совершенстве овладела маской «идеальной графини». Она умеет вести светскую беседу, сохраняя ледяное спокойствие, и железной рукой управлять слугами в замке Кернвальд. Обладает навыками администратора. Ведение счетов, надзор за запасами, организация приемов — она делает это с механическим совершенством, хотя и без тени удовольствия.

[indent] Верховая езда: Навык, оставшийся с юности. Уверенно держится в седле. Предпочитает длительные одиночные прогулки.

[indent] Грамотность и языки: Рейна много читает, особенно старые манускрипты по медицине и ботанике, часто заказывая редкие книги через торговые гильдии под предлогом досуга.

[indent] Анатомия, фармакология и токсикология: За годы «садоводства» Рейна перешла от изучения стеблей к изучению плоти. Через старые трактаты и тайные наблюдения она изучила строение человеческого тела: расположение органов, сосудов и нервных узлов. Эти знания помогают ей делать свои зелья хирургически точными.

[indent] Изящные искусства: Рейна обучена игре на лютне, продольной флейте и искусной вышивке. Свои навыки в шитье она часто использует в медицинских целях — её стежки на ранах ровные и крепкие, как на дорогом гобелене.

Артефакты
[indent] «Шпилька из кости белого оленя»
[indent] Костяная шпилька для волос, украшенная тонкой резьбой в виде переплетенных корней. Когда Рейна закалывает ею волосы, её магическое восприятие очищается от «шума». Она может впасть в легкий транс, позволяющий ей видеть эфирные следы ядов или магии в напитках и пище. Более того, если шпильку погрузить в жидкость, она едва заметно меняет цвет, если там есть отрава.

Дополнительно
[indent] Прирожденная левша, переученная в детстве; в моменты глубокой сосредоточенности неосознанно начинает работать левой рукой.

[indent] Несмотря на то, что она повелительница трав, у неё аллергия на лилии. Их сладкий, душный запах вызывает у неё удушье и слезы.

[indent] Рейна почти не спит в полнолуние. В эти ночи её дар обостряется, она слишком отчетливо «слышит» рост трав за окном, поэтому проводит ночи за книгами или в саду.

[indent] После того случая, когда Фабиан загнал её в реку и она едва не утонула, Рейна панически боится глубины. Она может умыться, может войти в ванну, но вид бурной реки или глубокого озера вызывает у неё парализующий ужас.

[indent] У Рейны почти всегда ледяные ладони. Даже в жаркие дни она кутается в шали или согревает пальцы о чашки с горячим отваром.

[indent] Волосы — это единственное, что она считает красивым в себе. Она сама готовит ополаскиватели из трав, из-за чего её волосы всегда пахнут цветочным садом, а не тяжелыми благовониями.

[indent] В последние три года практикует нетрадиционные сексуальные практики с мужем.

[indent] Занимается несуицидальным самоповреждением (селфхарм). Карта её шрамов:
[indent] — Имя «Элейна» (Внутренняя поверхность левого предплечья): Самый старый и глубокий шрам. Выжжен раскаленной иглой спустя неделю после того, как Баллистер объявил о смерти младенца. Это был акт отчаяния и способ закрепить в памяти траур за её крошкой.
[indent] — Линии подчинения (Внутренняя поверхность левого и правого бедра): Тонкие, почти незаметные белесые полосы. Рейна наносила их в первые годы брака после особенно тяжелых ночей с Баллистером. Когда его прикосновения заставляли её чувствовать себя грязной, она использовала боль, чтобы вернуть себе власть над своим телом.
[indent] — Ожог на ладони (Правая рука): В день, когда она поняла об изменах мужа, она намеренно сжала в руке раскаленный уголь из камина. Этот шрам она оправдывает «несчастным случаем в аптеке», но на самом деле это был способ остановить внезапную вспышку ревности.
[indent] — Точки на ключице: Маленькие следы от игл. Когда ей приходится присутствовать на долгих пирах рядом с мужем и сохранять маску спокойствия, она иногда незаметно впивается ногтями или острой шпилькой в старые точки, используя острую боль как якорь, чтобы не сорваться на крик.

Пробный пост

Пост

[indent] Она стояла на аллее с сеткой в руках и мрачно пинала носком серых туфель камень: рядом на скамейке сидел с вчерашней газетой в руках седой дед, держал крепко деревянную трость и вслух читал новости – "в Хабаровске разбился самолет, погибло двадцать два человека", поглядывал на Варю и водил в воздухе пальцем, двигая губами, покрытыми седыми усами, приговаривая: «Что же это, стало быть, творится: войны нет, а люди умирают», но Варя его не слушала – только хмыкнула равнодушно и уплелась дальше, постукивая маленькими каблуками по аллее и путая ноги в черной сетке для продуктов. За спиной шумели дети, и в шуме этом она больше находиться не могла – он ей раз за разом напоминал шум другой, токсичный и болезненный, всплывающий со дна тошнотворной памяти, где жили лица темно-серых дьяволов в немецких мундирах.

[indent] Сильный запах хлорки плотным облаком стоял на лестничной площадке, когда она поднималась вверх. Неприятно скривившись, мыслями Варя вмиг оказалась на больничной койке, где не единожды просыпалась на войне, где пахло также резко хлоркой, йодом и спиртом, и глаза, привыкшие к мраку, также больно жгло, если случайно посмотреть в окно. Вне пределов квартиры Варя пряталась от Егора, вне пределов внешнего мира она пряталась от прошлого, всматриваясь в него через покрытое пылью окно, глядя на верхушки деревьев и крыши домов, и смотрела на них долго, выглядывая проплывающие мимо серые облака и лица, которые она в них видела. Лица родные и чужие, мертвые, пустые, и своё иногда находила, когда на отражение натыкалась случайно, резко отворачиваясь от него и долго глядя в пол, высматривая там что-то неопределенное, но лишь бы не себя и не их. Но они приходили к ней, раз за разом, и долго гудели острой болью в обоих висках, и будто бы снова всё оживало – всё мертвое и грязное.

[indent] Темно-серые дьяволы в немецких мундирах склонились над ней, всматриваясь в рыхлую землю – одна из немногих, она лежала под грудой чернозема и битых камней, и едва дышала, затаившись на те вечные тридцать две минуты, что они искали выживших, вспарывая брюшные полости тем, кто умирал, других же грубо подхватывая под локоть и вытаскивая из окопов, грязных и разбитых, загоняя их позднее в эшелоны военнопленных. Тяжелыми маршевыми сапогами, дьяволы из вермахта шагали по её животу, втаптывая её глубже в землю, и боль пронзала её от самых пяток до макушки, и она молилась только об одном: выключиться прежде чем это случится. Она не слышала больше своего дыхания, оно, кажется, остановилось в тот миг, когда один из дьяволов заметил среди груды чернозема серые глаза, и долго смотрел на них своим, налитым кровью поросячьим взглядом, то ли высчитывая, хватит ли у него пуль, то ли выжидая, моргнет ли она [жива ли она], но не дождался: поднял голову вверх, когда его окликнули, глянул в последний раз и ушел. Сердце резко сжалось, серое пыльное небо над головой поплыло на юго-запад, и она закрыла глаза, не чувствуя ни рук, ни ног, и решила было, что в ту секунду умерла. И умирала ещё сотню раз, когда вагон катился с глинистых холмов; когда налитые кровью глаза закрывались, истоптанные маршевыми немецкими сапогами жизни проваливались, как мертвые тела в болота, и никогда уже не выбирались из места, где всё кончается; когда душа её делилась на призрачные, мглистые клочья, кусками развевалась по ветру, палец нажимал на курок и следующий подонок мертвым мясом падал на землю, становясь жратвой для свиней и червей, становясь ничем.

[indent] Она открыла дверь, возвращаясь из продуктового магазина – несла в черной сетке бутылку кефира, белый нарезной батон и триста грамм докторской колбасы – ей казалось, что так она могла быть хоть немного полезной. Кефир, кажется, был просроченным – продавщица хриплым голосом предупреждала её об этом, но Варя кивнула ей всё равно и та продолжила наполнять сетку, не осуждала, не махала головой укоризненно – каждый день мимо её прилавка такие проходят и кивают, безразлично соглашаясь и даже не слушая внимательную продавщицу – что она там сказала? кефир просроченный? – отрешенные и безразличные, их сейчас много таких было. Чайник шумно гудел, когда она вошла, и Варя скривилась неприятно, вслед за чайником загудели в её голове всё те же голоса, она проглотила плотный комок в горле и вошла на кухню, наткнувшись взглядом на Егора, когда тот стоял у окна, выкуривая в форточку очередную сигарету, и срочно опустила взгляд. Быстро поставила на стол сетку с продуктами и отвернулась, опуская руки под струю холодной воды, намывая их земляничным мылом. – О чем? – намеренно спокойно спрашивает Варвара, наперед зная, что ни один его ответ ей не понравится.

[indent] Она уже давно пряталась от Егора, чтобы он не видел её теперешнюю – не было в ней ничего от прошлой Вари, не было в ней больше жизни, а была только грязь и кровь. И что-то на дне последнего ошметка её души твердило ей держаться подальше: уберечь его от этой грязи, не дать ей выплеснуть её из берегов, которые она крепко держала, как в запаянной бочке. И триста девять дьяволов, и смерть, и кровь, и землю, килограммами проглоченную на войне, будто из неё она теперь состояла. Закрутила кран и отошла от раковины, приближаясь к плите: рядом с чайником, поставленным Егором, стояла маленькая кастрюля, а в ней точно каша из топора – неведомая грязеподобная жижа, которую можно было решиться употребить только если здоровье позволяет переваривать жженую резину. Поднимая в воздух крышку, Варя принюхалась к ней ещё раз – боялась подойти к своему творению, приготовленному ещё утром, и намеренно продолжила вопрос, чтобы не дождаться правильного ответа. – О том, что манка не должна быть черной? – спрашивает Варя, лишь бы он не начал говорить, что хотел. Она никогда не умела и не училась готовить – ни до войны, когда мыслями и мечтами жила в уголовных делах, ни на войне, конечно, ни после, всегда считая это пустым. Высыпала в кастрюлю почти полстакана молотого перца – а сколько нужно? – и ждала, пока вода закипит, выключив газ только когда в кухне запахло горелым. Никогда не умела это делать и не хотела уметь.

[indent] Варвара накрыла кашу крышкой – к черту её, выдвинула из-под стола табуретку и опустилась на неё, всё ещё не глядя на Егора. Его вопрос плотной дымкой стоял в воздухе, как и запах сигарет, и она вдыхала его, мысленно лавируя между тем, чтобы подорваться с табуретки и сбежать, и тем, чтобы остаться и ответить. Егор ещё не говорил об этом вслух, но она уже знала, что будет дальше. Чувствовала, что однажды он устанет от холодных, брошенных в пустоту фраз, от запертых на первое время специально на ночь дверей, чтобы ничего не объяснять, от намеренного избегания встреч, от пряток в длинных коридорах и от отсутствия разговоров, пусть даже таких, как сейчас – молчаливого ожидания приговора по разным углам одной кухни. Думает, что лучше бы скрыться, лучше бы сбежать и ничего не отвечать, сохраняя стабильное теперь равнодушие. Меньше всего на свете ей хотелось впускать внутрь Егора, слишком сильным был страх, что его, единственную Варину нить к прошлому, доброму и светлому, поглотит тьма, теперь её населяющая.

[indent] Чаще всего её сны были уродливыми, но иногда ей снились красивые воспоминания – яркие, живые, наполненные красками дни из прошлой жизни, из вчерашнего дня, которое от них ушло. Их первые тайные встречи, одно на двоих волнение, которое они переживали вместе, Варины смущенные взгляды, её тонкие пальцы, переплетенные с его, как она расплывалась в чувствах, копившихся голодным волнением в глубине живота, морозящей дрожью; их поцелуи, сначала мягкие и быстрые, а затем долгие и тяжелые, и её нежелание от него отстраняться, всё крепче к нему прижимаясь, жадно оставляя на его спине следы от тонких пальцев. Эти сны были редкими, но самыми прекрасными в её теперешней жизни, и ей хотелось, чтобы они перестали быть лишь снами, но Варя знала – больше в ней не было былой нежности и любви, её прошлое осколками разбилось под маршевыми немецкими сапогами и сердце больше не будет биться, как тогда, сейчас оно будто мертвое, и она будто мертвая, и всё вокруг, кроме него.

[indent] - Если хочешь уйти – иди. Я никого держать не буду, - Варя боялась, что однажды этот день настанет. Что Егор встретит кого-нибудь ещё, полюбит и уйдет, оставит её здесь одну с темно-серыми дьяволами, живущими в ней десятками мертвых голосов. Ни за что на свете она не станет просить его остаться и даже согласится – ему так будет лучше, всем так будет лучше – жить с ней сейчас невыносимо, и она сама стала невыносимой, черной и черствой, как довоенный сухарь, и где угодно ему будет лучше, лишь бы не с ней.