Родственные связи

Все известные родственники

Мать и отец, - разорившиеся гончарники на окраине безымянной деревни в Крессфелде.

О персонаже

Если бы у Эмиля был выбор, он бы решил, что смерть, - не самый плохой вариант из имеющихся. Но когда беспризорного мальчишку на рынке поймали за руку за кражу кошелька, он боялся смерти. Поэтому столь легко согласился на предложение «быть чем-то большим, чем просто воришкой с рынка».
Он даже не ответил. Кивнул, а больше его и не спрашивали, уводя с площади. Мальчишка шел сам, следуя за тем, кто его не стал бы догонять. И реши Эмиль пуститься в бегство, но, все еще принадлежащий себе, его бы и не нашли среди узких грязных прилавков рыночной улочки. Но больше двадцати лет назад он последовал за мужчиной через границу с Крессфелдом, Драская, едва ли запоминая свой путь. В дороге он понял несколько вещей, - обращаться к мужчине не иначе, как Мастер, а малейшее неповиновение наказывалось.
На тот момент, - еще несильно. Не сильнее, чем пьяный отец за шумный шаг на заднем дворе покосившегося дома.
Горный массив где-то на окраине Империи. Сильные сухие ветра на открытых площадках предгорья вынуждали цепляться за камни. Их было двадцать. Потерянных детей, у которых забыли спросить.
Он думал, что у него еще есть выбор, но первое «не хочу» столкнулось с физическим насилием и ответом «ты себе больше не принадлежишь.» Первые месяцы Эмиль запомнил, как сплошную боль. Не физическую, хотя и ее хватало с избытком. А ту, глухую, ноющую, которая рождалась где-то под лопаткой и разрасталась, когда он понимал, что обратной дороги нет. Его били за каждый вопрос «почему». Морили голодом, чтобы обострить инстинкты. Поднимали среди ночи, отправляя в марш-бросок через каменные перевалы. Ошибка могла обратиться переломанными костями, и никто не даст залечить рану. Парой Мастеру даже не нужно было прикасаться, что причинить боль, оставляющую следы, как от хлыста.
Месяца измора, чтобы сломать дух. Парнишка больше не помнит, как его зовут, а Мастер милостиво называет его Третьим.
Первые потери. Погибшие на скалах, отравленные ядом из-за своей ошибки, гниение открытых ран и горячка. Пытавшихся сбежать они находят изуродованными на окраине.
Третий научился не задавать вопросов даже когда его провоцируют на инициативу. Дипломатия клинка схватывается через ошибки, редкие поучения высекаются болью на грубеющей коже, - все тело подростка иссечено шрамами. Приказы выполняются беспрекословно. Умение выживать в сложных условиях закрепилось на подкорке. Превозмогать сквозь сжатые зубы, терпеть любую нагрузку.
Но следующий этап подготовки оказался куда сложнее. Город, сначала Белдор, потом Ксилис. Вместо горных склонов, - деревенские улочки, вместо направления ветра, - распорядок дня обычного жителя. Белдор казался лабиринтом, по сравнению с горами. Узкие переходы, петляющие между домами так, что через три поворота уже не понять, откуда пришел. Многоэтажные здания, чьи верхние этажи почти касались друг друга, оставляя лишь полоску серого неба. Третий учился понимать город, как раньше учился читать горные склоны, где можно укрыться, где засада, где путь к отступлению, а где ловушка.
Сначала это были несложные задания. Наблюдение. Следить за теми, кто кажется самым неочевидным. Не оставлять следов, не быть замеченным. Третий запоминал. Кто во сколько уходит на рынок, кто возвращается пьяным, у какой двери останавливаются патрули, из какого окна доносится женский смех по вечерам.
Третий учился на ошибках. Боль от ошибок помогала запоминать. Примелькавшись, скрыться не так просто, сначала он сменил одежду в лавке старьевщика, на четвертый день понял, что достаточно краем глаза улавливать движение периферией, пока сам делаешь вид, что разглядываешь товар на лотке.
К концу первой недели он уже не выделялся из толпы. К концу месяца, растворялся в ней так, что Солнечный щит бы не заподозрил неладное.
Он учился говорить. Не просто произносить слова, а менять выговор, акцент, манеру речи в зависимости от того, кого изображал. Крестьянин из южных провинций глотал окончания. Подмастерье городского ремесленника говорил отрывисто, рублеными фразами. Служка из богатого доме, тихо, почтительно, с постоянным «господин» и «ваша милость».
Он учился слушать. Различать голоса в общем шуме, выделять нужный разговор, запоминать имена, детали, связи.
Дальше, - больше. Утащить шпильку портнихи. Переложить у кожевника инструменты. Переставить у поварихи ингредиенты, да так, чтобы его, поваренка, не заметили. Стащить сапоги знатного господина. Если его обнаружат, - это проблема Третьего, придумывать, как оправдываться, придется самостоятельно.
Ксилис обернулся более сложной игрой. Его легенда, - он из группы беженцев из разграбленной и сожженной маленькой деревушки, которой нет даже на карте.
Целью оказался старый аптекарь на южной окраине. Невысокий, лысеющий человек с вечно красным носом и пальцами, пропахшими травами и серой. Его лавка стояла на перекрестке двух неприметных улочек, - идеальное место, чтобы слышать все, что происходит в квартале. Но дело было не в слухах.
Аптекарь варил яды.
Не для себя, нет. Он поставлял их бандитам, которые переправляли товар через западную границу, в земли, где имперские законы уже не имели силы.
- Узнай, кто его заказчики. С кем встречается, о чем говорит, куда ходит. Ничего не предпринимать, пока не прикажут.
Третий стал подмастерьем.
Это оказалось проще, чем он думал. Аптекарь искал ученика уже месяц - глаза сдавали, пальцы дрожали, а заказов было столько, что старик не успевал. Старик глянул на него подслеповато, и махнул рукой: - Оставайся.
Его назвали не просто «эй, мальчик», а дали имя одним из растений, которым он обжегся в первый день в доме аптекаря. Лыко.
Три недели Третий искал на окраинах и тер травы. Лопух, зверобой, полынь, белена, мышьяк, сушеная печень жабы, пальцы разъедены и обожжены, а ароматы так, что их не выветрить было даже уксусом. Он учился различать яды по цвету и запаху, запоминал, какой убивает быстро, какой медленно, какой оставляет следы, а какой растворяется в крови без остатка.
Аптекарь оказался болтлив. С годами одиночества в нем накопилось столько слов, что он выливал их на Третьего, занимая целыми вечерами. Третий запоминал все. Имена, приметы, время визитов, суммы, особенно суммы. К концу второй недели у него в голове сложилась картина: семеро постоянных покупателей, трое из которых брали яды в таких количествах, что их нельзя было объяснить ни крысами, ни волками, ни даже чумой в свинарнике.
Однажды, он добрался до записной книжки аптекаря. Третий дождался ночи, когда уснул в своей каморке под самой крышей. Бесшумно выбрался через заднюю дверь, прошел тремя переулками до условленного места, старого колодца, где его уже ждал Мастер.
Доложил. Имена, суммы, даты, приметы. Аптекаря не трогать, - пока.
Он на мгновение забыл, кто из них старше и опытнее.
- Устранить.
Третьего учили подчиняться без промедления. На следующее утро он подмешал аптекарю в утренний отвар настойку из собранных трав, ту, от которой останавливается сердце через два часа, не оставляя следов.
Но не каждая смерть была столь легка. Ему приходилось убивать и более грязно, долго после стирая с ладоней алую кровь холодной водой.
Мастер не проявит эмоций, лишь кивнет.
- Все правильно.

Он еще мальчишка, когда Мастер отправляет их в развалины Башнарима. Столь простая задача, - найти пять частей одного амулета, по рассказам, принадлежащим некоему полководцу забытой цивилизации. Проблема в том, что их осталось десять. Достанется не каждому.
Ему всего четырнадцать, а в нем куда больше силы, чем в любом городском сверстнике. Выжить одному в пустыне? Не самая легкая задачка, но короткие экспедиции в одиночку и в составе группы уже были на протяжении обучения.
Мастер распределил сектора. Каждый получил карту, - набросок на пергаменте, где были отмечены места, где, по данным старых свитков, могли лежать части амулета.
- Работаете в одиночку, - сказал он, - У вас семь дней.
Первые дни не несли плодов. Чем глубже в пески, тем меньше времени на поиске. Спать иногда приходилось на песке в черте от скорпионов и змей. Терять ориентиры на рассвете, миновать развалины одни за другой. С каждой ночью его начинало обуревать странное предчувствие. Будто за ним следят. Сон извечно где-то на грани, слыша все вокруг. Но даже так его начали мучать кошмары. Третий не знал уже, где настоящее, а где затянувшиеся грезы. Он как будто начал понимать, что говорят Шад’Баримы, скрывающиеся в тенях. Они становятся громче, стоило закрыть глаза, а бессонница делала Третьего легкой мишенью. Укрытие он нашел в заброшенном храме, обезвоженный и уставший.
О дальнейших событиях он не захочет распространяться после. Лишь замолчит после слов:
- Я этого не хотел.
Третий нашел часть медальона одновременно с тем, как его нашла Тринадцатая. Обладающая магией, девчонка попыталась напасть на него, но в момент, когда его должно было сильно ранить, появилось нечто, что после мастер назовет Дикой магией. Красно-золотой всплеск магии, что встретил опасность, нападая на Тринадцатую, но выбил дух из не подготовленного Третьего.
Тринадцатая оказалась раненой, вынужденной отступить, а ему большого труда стоило добраться до назначенного лагеря.
Он остался в пятерке.
Трое погибли в песках. Еще двоих – убили свои же.
После этого тренировки лишь ожесточились. Особое внимание было уделено Третьему, который подцепил башнаримскую заразу, и стал обладать дикой магией. Он узнал, что все это время мастер был носителем того же вида колдовства, и профессионально использовал собственные навыки. Третий же не мог похвастаться таким же контролем. Его собственное проявление неизбежно входило в резонанс с волей мастера, и проигрывало. Годы и раньше были непростыми, дни тянулись так долго, но сейчас время замедлилось окончательно. Тренировки стали совмещаться с отдельными занятиями по контролю дикой магии. Их осталось четверо.
Он закончил обучение позже всех. К восемнадцати года Третий смог достичь того уровня самообладания, в котором дикая магия не вырывалась из него без контроля, а для этого пришлось сохранять ясность рассудка практически в любой ситуации.
До возможностей Мастера ему далеко, но он продолжил учиться самоконтролю всю свою жизнь.
Последние почти десять лет он на службе Империи. Беспрекословно выполняет указания Мастера, и все чаще остается на одном с безликими наводчиками, теми, кто передает приказы, но никогда не называет имен. Он стал тенью в мире, который даже не подозревает о его существовании. Третий убивал в столице и в провинциях, на южных равнинах и в северных предгорьях Морнфейга, в богатых особняках и в грязных притонах, куда не заглядывает даже стража. Его жертвами становились предатели и мятежники, неудобные свидетели и слишком болтливые купцы, те, кто слишком много знал, и те, кто мог узнать слишком много.
Он не помнил своего имени. Тот мальчишка, который воровал кошельки на рынке, умер так давно, что даже тени его не осталось в глубине серых глаз. Вместо него жил Третий. Осколок. Оружие, которое ждет приказа.
Император умер. Драконы пали. Империя трещит по швам, и Мастер молчит который месяц, не дает заданий, не появляется в условленных местах.
Он ждет.
Потому что не умеет больше ничего. Потому что в выборе, который у него отняли двадцать лет назад, второй шанс так и не дали.

Навыки
Владеет Дикой магией.
Владение обсидиановым клинком (короткий меч, ножи), ближний бой без оружия, метательные ножи, арбалеты и луки, бой в ограниченном пространстве и в темноте. Бесшумное передвижение по любой местности, маскировка, слежка и наружное наблюдение. Знание десятков ядов (быстрые, медленные, не оставляющие следов), приготовление противоядий, базовая полевая хирургия (обработка ран, вправление костей), знание анатомии.
Устойчивость к боли и пыткам. Контроль эмоций, ясный рассудок почти в любой ситуации, быстрая адаптация к новой обстановке.
Знает имперский, йортунский, языки Калимара. Быстро читает карты и схемы.
Не самый образованный этикетом представитель обсидианового клинка.

Артефакты
- Обсидиановый клинок, - скрыт иллюзией под обычный меч.
- Плащ невидимости, - позоволяет скрыться от внимательных взоров на срок до получаса. Днем работает хуже, чем ночью.

Дополнительно
- Метка находится на внутренней стороне нижней губы.
- Последние три года использует личину Доминика Гарсия, юстициара на службе церкви Велира. Занимался расследованием преступлений против короны с руки представителей духовенства. Отчитывался принцу Филиппу.
- Эмиль, - имя, данное при рождении. Не помнит его.

Пробный пост

Пост

Порыв промозглого ветра схватит за шею, подрывая хламис от тела. Аид не поморщится, но поведет взглядом в сторону от летящих навстречу хлопьев снега – пепел, покрытый едва ли заметной изморозью, - извечный спутник в этой части подземного мира. Звучал шелест реки Стикс вместе с движением тяжелой ладьи, потемневшей от туманных волн и грязных касаний обреченных на вечные страдания в прибрежных водах. Тонкие иссушенные временем и источенные жгучими водами руки грешников хватаются за борт, хотят покинуть пределы подземного мира. Харон никогда не брал попутчиков обратно. Старик вообще отличался очень вредным и капризным характером, и с ним невозможно было договориться на надлежащие для себя условия. Можно было бы припугнуть, надавить и оказать силу, но Харон так же ценил правила, как к тому относился сам Аид.
Но ситуация отличалась от обыденной. Правитель царства мертвых предпочитал самолично провожать к выходу из их общего царства теней.
Аид был готов к этому ритуалу, в котором его жена покидал мир мёртвых и поднималась на землю живых. Готовился морально, но вместе с тем будто бы вновь облачился в траур. Огненный фонарь, замкнутый в тёмное стекло, освещал бледное и сосредоточенное лицо временного проводника из мира мёртвых.
Последние часы в компании Персефоны - то, чем не может пренебрегать правитель царства мёртвых. Он привык, и глядел на супругу, которая сидела в ладье, пытался запомнить в её стане нечто неуловимое, что не смог увидеть раннее, и не хотел упустить. Жадность? Высшая форма собственничества, сравнимая с одержимостью, укрытая аурой принятия и понимания.
Ведь была бы воля самого Аида, Персефона никогда бы не покинула мир мёртвых, даже если бы это означало смерть всего живого, и Богов в том числе, но эгоизи бога мёртвых уступал перед ледяным рассудком.
Таковы принятые правила, установленные Зевсом.
Для Персефоны не нужен был свет, чтобы обозначить себя. Светлое туманное платье обьято к подола светящимся туманом, делая Персефону даже здесь, во мраке, невозможной, и нереальной. Сверкающая высокая диадема из золота в чёрных камнях сменится на венок ярких цветов, стоит лучам солнца коснуться волос богини, а Цербер даст свой зычный голос, но отступит, покуда рядом Аид.
Полгода. Мужчина не замедляет путь, но и не делает ничего для того, чтобы Персефона как можно скорее оказалась рядом со своей матерью.
Ладья ударить об острую высокую землю, поднимая пыль, пепел, и жухлую листву, - та часть мира жизни, которая долетает сквозь врата между мирами.
Аид спустится первым, предлагая свою прохладную ладонь жене и помогая ей спуститься с лодки на землю. Редкие прикосновения - одно из обязательных в этот момент. Аид не смеет повысить голос или сжать пальцы Персефоны сильнее, чем обычно, ведь тогда он не будет уверен, что богиня вернётся к нему вовремя.
Совсем не много до врат. Золото, овитое чёрными змеями, свившие свои головы воедино, надёжно защищают мир теней от посягательства извне, и не позволят покинуть пределы Аида.
Мужчина не отпустит руку жены, останавливаясь и склоняясь к ней чуть ближе, намереваясь получить сдержанный поцелуй в скулу, - несравнимая роскошь между законными супругами, между которыми даже объятия как нечто противоречивое - Аид не навязывает свое присутствие, но обозначает свою власть.
Но что-то уловимо не так, но, пока что, бог мёртвых не осознает, - что именно. Всё его внимание приковано к готовящейся сделать шаг навстречу солнцу Персефоне.
- Полгода, - то ли напомнит он, то ли обозначит сроки, отпуская тёплую руку.