Родственные связи

Все известные родственники

Все мертвы

О персонаже

Если вкратце

1360-1365 - родился, рос в семье поставщиков оружия Трибуналу
1365-1372 - обучался грамоте и простым домашним делам, связанным с кузнями и оружием. Убит дед, глава семейства, дядя и тетя по отцовской линии, мать. Все растерзаны при загадочных обстоятельствах. Отец активно обвиняет в этом магию.
1373-1378 - старший брат отправлен в семинарию Трибунала. Чарльза готовят в наследники семейного дела. Выясняется, что отец сумасшедший фанатик, настроенный против магии.
1378-1380 - Чарльз уходит из дома, якобы чтобы в странствии набраться секретов о производстве оружия. Находит наставника-старого наемника, учится у него. Узнает, что брат убит так же, как остальные его родственники. Возвращается домой по настоянию отца. Знакомится с Иштваном. Узнает, что он вырожденный маг. Убивает отца с подачки Иштвана, сжигает свой дом и сбегает. Меняет имя на Чип.
1381-1410 - странствует с Иштваном, становится наемником и авантюристом, находит артефакт, помогающий ему замедлить внешнее старение и регенерировать, смиряется с тем, что у него самого есть магическая способность.

1360-1365 (0-5 лет)

Он вырос в большом доме из серого камня с узкими стрельчатыми окнами, за которыми вечно можно было углядеть пристройки, где стучали молоты и шипело остывающее железо. Дом стоял на отшибе, на границе ремесленных кварталов. У Лэнгфордов было свое оружейное дело и несколько кузниц в предместьях дома. ед еще при императоре получил заказ на партию клинков для церковных дознавателей и с тех пор семью практически кормил Трибунал. Ну, процентов на семьдесят точно. Его в то время такое волновало очень мало. Ему бы пошкодить где-нибудь за домом или даже пробраться в одно из жарких рабочих помещений и улететь оттуда пущенным болтом под окрик подмастерья Ганса. Они с братом, Ричардом, пока живут в своем собственном мире. Ричарду, который был старше на четыре года, ему уже позволяли присутствовать при взрослых разговорах сидеть с краю, слушать и помалкивать. Зато Чарльз учится сидеть в седле и держать нож правильной стороной к себе до того, как учится читать. Под хриплый хохот деда. Под его байки о империи, драконах, нежити и магии, о том, что может довести до ужаса и восторга одновременно хорошо рассказывающий байки дед своего малолетнего паяца.
Чарльзу действительно живется, в целом, не дурно.

1365-1372 (5-12 лет)

Дед умер и хорошо бы от старости. Дед умер так, словно его убило чудовище из его же сказок, а Чарльзу сказали — «такое случается, мальчик». Он ходит в школу при церкви, обучается грамоте. Без деда стало, конечно, не так задорно. Чарльз скучает по его байкам, но они вместе с хриплым смехом выветриваются из памяти скорее, чем хотелось бы. Чарльз еще несколько раз пытался что-то припомнить, но мать, почему-то хватающуюся за серебряный крестик, развести на такие рассказы сложно. Отца, злящегося на возникающий запрос, еще сложнее. Оказывается, у них в доме теперь так заведено, что о магии и нежити может заикнуться только тот, кто не боится гнева Велира или отца, и отчаянно желает быть выпоротым, или того хуже. За домашними делами, обучением и прочей мальчишеской жизнью до Чарльза доходят вести и о смерти его дяди по отцу, сангвинария, которого он никогда в жизни не видел. И о еще более странной смерти тетки со всей ее семьей, живущей где-то так далеко за пределами его небольшого мира, что он видел ее лишь однажды. Все это, конечно, страшно, но не особо его задевает. Но чем старше он становится, тем больше вопросов у него возникает. Особенно после того, как умирает мать. Чарльзу двенадцать, куда более осознанный возраст, чем семь. Ее растерзанный труп годами не выходит из его головы.
В убийстве обвинили, разумеется, магию. Что-то подсказывало Чипу, что дело не только в магии. Какого черта лысого за последние годы ни один член его семьи не умер естественной смертью? Это злой рок? Проклятье? Что?
Чип начинал подозревать, что либо маги преследуют их род с особым упорством, либо его отец видит магов там, где их нет. И то и другое было страшно. Его подозрения подогревает Ричард. Он ведь старше, он больше знает. Ричард рассказывает ему детали на грани вымысла, Чип как будто бы уверен, что половина из этого — наглое вранье. Кто знает?
Ричард начинает чаще проводить время с отцом. Тот активно посвящает его во что-то, Чарльз думал, что в семейное дело, готовит преемника. Чарльз начинает искать ответы сам. Тащит старые книги из отцовского кабинета, которые тот держал под замком, но плохо прятал ключ. В забытых черновиках деда, которые лежали в сундуке на чердаке. В случайно услышанных разговорах между отцом и приезжими людьми в серых плащах. Он успевает перечитать все, что находит дома и облазить все владения Лэнгфордов с лупой. Вместе с тем осознать, что на месте ему в целом не сидится. Провести свой век здесь - ад.

1373-1378 (13-18 лет)

Ричарду исполнилось семнадцать, и отец объявил, что старший сын отправляется поступать в семинарию Трибунала. Чарльз не сразу понял, что это значит. Пока ему настойчиво не разъяснили, что это оказывается, семейная традиция. Первенец передается в услужение Церкви, как самое дорогое, что они могут пожертвовать Велиру. Поэтому старший брат отца, первенец их колена, был сангвинарием. Отец говорил об этом с гордостью, как о высшей чести для семьи. Дед, будь жив, наверное, сказал бы то же самое.
Ричард не спорил. Чип не видел на его лице ни радости, ни страха. Они не прощались. Ричард просто сел в повозку, кивнул Чарльзу и уехал. И больше они не виделись.

В следующие пять лет он узнал о семейном деле и о истинном фанатизме отца больше, чем хотел бы знать. Отец больше не скрывал от него ничего. Кузни, мастерские, склады, договоры с Трибуналом и другими мелкими торговыми партнерами, особая закалка клинков. Чарльз учился вести дела, различать сталь по звуку, определять качество закалки по цвету окалины, подбирать баланс для боевого ножа и парадного меча. Он мог собрать арбалет с закрытыми глазами и разобрать любой замок, который не охраняла магия. Отец был доволен. Говорил, что из него выйдет толк. Это все было ужасно скучно.

Но то, что было скучно, хотя бы не было страшно. В подвале, вырытом прямо под одним из мало используемых в быту сараев, отец сказал, что держит скотину. Чарльз не понимал, пока не увидел посаженного на странную цепь, крепко избитого человека. На стенах висели инструменты, назначение которых Чарльз понял не сразу. Ему было тринадцать, и он не мог отвести взгляд, потому что сначала отец стоял рядом и держал его за плечо, не давая отвернуться, а затем у него будто окаменела шея. Человек кричал, потом хрипел, потом перестал издавать звуки вообще, только дёргался, когда отец брался за следующий инструмент и задавал какие-то идиотские вопросы. Разве этот человек мог быть виновен в смерти его матери или деда, или еще кого бы то ни было?. Чип не знал его. Кто он? Маг, еретик, колдун, грешник — неважно. Он запомнил только лицо в конце. Пустой взгляд на изуродованном лице.
Чипа блевал за углом дома. Отец не ругался,  только  сказал, что он привыкнет. Что это  святое дело, очищение скверны, и Лэнгфорды помогают Трибуналу не только оружием, но и усердием. Что гордиться надо, а не блевать. Чип не был уверен, что Трибунал на самом деле знает, насколько усердно ему помогают Лэнгфорды.

Он не привык. Он смотрел ещё много раз, по приказу отца, когда в подвале оказывался кто-то еще. Иногда это были мужчины, иногда женщины. Отец говорил, что они заслужили, что Трибунал никогда не ошибается, что если бы Чип знал, сколько зла творят маги, он сам бы просился в палачи. К пятнадцати он научился не блевать, но внутри всё равно было как-то тошно. К шестнадцати он знал, что не хочет этого. Ни подвала, ни семейного дела, ни усердной помощи Трибуналу. Он смотрел на отца и видел старую, усталую тварь, которая когда-то, возможно, тоже не хотела смотреть вниз, а потом привыкла.
К семнадцати он начал придумывать, как уйти. Не сбежать, как мальчишка, с котомкой за плечами и проклятиями вслед. Это было бы слишком глупо и слишком очевидно. Отец нашёл бы, вернул и запер, чего доброго еще в подвале. Нет, ему нужен был легальный предлог.  Душа жаждала приключений, так сказать. И обучения. Он до сих пор не знает, какой из аргументов подействовал на отца больше: о том, что кузнецы на юге, говорят, знают секреты сплавов, о которых в их городе не слышали или что в приграничных имперских провинциях делают особые арбалеты и, если отец заинтересован в расширении дела, то грех этим не воспользоваться. Он ведь пока еще не стар и может вести дела самостоятельно. И «я обязательно вернусь, чтобы жениться и продолжить дело». Может, сработало все одновременно. Он упаковал вещи, выбрал лошадь посвежее, взял денег из отцовской шкатулки (ровно столько, чтобы отец не заметил сразу) и добавил своих, накопленных за годы.

1378-1381 (18-21 год)

За порогом он впервые чувствует вкус свободы, не обремененный извечной перспективой провести жизнь на одном месте. Чипу было восемнадцать, когда он понял, что не вернётся. Ну, не сразу. Первые недели он действительно ехал на юг, расспрашивал на постоялых дворах про кузнецов и маготехников, делал вид, что собирает сведения. Но где-то между третьей и четвёртой сменой лошадей он осознал, что не спросил ни одного полезного имени, не записал ни одной ценной детали и, по правде говоря, даже не пытался.

Он мотался по имперским дорогам, нанимался попутчиком к караванам. Ночи проводил в придорожных трактирах или под открытым небом, если не хватало монет на койку. Он быстро выучил, как и где дешевле переночевать, кого опасаться в тёмных переулках и как не нарываться на стражу, которая не в восторге от таких “бродяг”. В одном из городов, на северной окраине, он нашёл наставника. Старый наёмник брал учеников за еду и ночлег, потому что пить бросил, а ремесло забыть не мог. Чип спал когда придется, отрабатывал свои детские уроки в кузнице, чинил упряжь, подковы, что попросят, чтобы обеспечить наемнику запрошенное. Тот учил его бить, уворачиваться, падать, вставать с ножом в руке и без. Учил читать следы, слушать ночью, не храпеть в засаде,  уходить от погони не по прямой. Вышло, что Чарльз так то не дурак. К двадцати он мог положить троих в тесноте трактирного зала, если те были пьяны и не ожидали подвоха от пацана. С трезвыми и подготовленными пока было сложнее. Ещё он научился взламывать замки, что держат амбары и сундуки с мелочью. Научился притворяться пьяным, глупым, больным, напуганным в зависимости от обстоятельств.

Где-то на втором году скитаний в лавке старьевщика на него среагировал старый детектор магии. Он тогда решил, что либо это хренотень поломанная, либо магия врет. Кто вообще доверяет магии?

Однажды в  кабаке при дорожном тракте к нему подошел незнакомец и передал весть от отца: Ричард мертв. Точнее, его убили. Так же, как деда, мать и прочих родственников. Отец узнал об этом через связи в Трибунале и теперь он хотел, чтобы Чарльз вернулся домой. Чарльзу хочется двигаться дальше, а не возвращаться назад. Он все же оказывается в родительском доме, чтобы окончательно убедиться: и невеста, подобранная отцом, ему не всралась; и оружейное дело; и фанатизм на грани идиотизма, и вообще — тут все настолько знакомо, что тошно. Чип чувствует, что семейный дом обвился вокруг его шеи цепкими пальцами и душит, вжимая в пуховую подушку.

Он еще некоторое время проводит в родном городе, раздумывая как ему получше свинтить. И там же знакомится с Иштваном. Каким-то странствующим мутным магом. Он сказал, что чувствует в Чарльзе ошметок Искры. Чарльз ему, разумеется, не поверил. Но еще через пару месяцев, когда отправился в соседнюю деревню через три перегона за поставками для кузни, наткнулся там на малый отряд трибунала. И чем черт не шутит, попросил проверить его как-нибудь по-тихому. Подтверждение, что Искра есть, слабая, как у вырожденных, стало для него таким, будто его хорошенько приложили лбом о наковальню.

Он, оказывается, из тех, кто запросто мог оказаться в подвале его отца. Но как такое может быть? Он никогда не замечал за собой никаких способностей.

Пока он был в дороге слухи об этой проверке дошли до отца. Он должен был догадаться, что это не останется тайной особенно в такой близости от дома. Отец называл его чудовищем, предателем, тем, кого следовало бы придушить еще в детстве, чтобы не позорил род. По-началу, отец, видимо, был так шокирован, что ничего не сделал. Но Чарльз уже знал, что это вопрос времени. Он больше не сможет доказать выжившему из ума, что он не еретик, не северна и не поганый ублюдок.

Чарльз не знает, что происходит до того момента, пока он не покидает горящий дом. Лишь позже он узнает, что Иштван заставил его и убить отца, и спалить свое наследство практически буквально. Заставил его. Подчинил при помощи своей богомерзкой магии. Еще никогда Чарльз не был так убежден в ее скверне. Может это и то, что ему нечего терять, подтолкнуло его к убийству. Вот только он все равно промахнулся, убил не того. Иштван же не удосужился сообщить ему о своем похожем на него как две капли воды брате. Случайно вышло.

Но, выходит, глаз за глаз?

1381-1410 (21-50 лет)

Ему пришлось сменить имя, сократить до простого Чип, и больше не представляться Лэнгфордом. Пришлось сбежать на некоторое время в компании Иштвана. Потому что кого еще? Кто еще остался? Чип ему не доверял и не думал, что тот случайно оказался в нужном месте в нужное время. Иштван знал больше, чем говорил и Чип это чуял, как псина чует подступающую грозу.

Но Иштван был полезен, и они стали странствовать вместе. Сначала просто в одном направлении,  подальше от имперских дорог, от Трибунала, от слухов о сгоревшем доме оружейника. Потом уже  осознанно. Чем дальше от родных мест, тем более уверенно он начал принимать заказы охрана караванов, тихо избавиться от кого-то, мелкие авантюры для купцов, которые не хотели светиться в гильдиях. Чип оказался неплохим наёмником. Не лучшим и уж тем более не знаменитым, но тем не менее. К двадцати пяти он мог провести отряд через болота, не потеряв ни человека или тихо перерезать горло стражнику. Он убивает за плату лишь иногда, оставляя это Иштвану, чаще просто угрожает, крадёт, выведывает, поджигает.

Около сорока Чип понял, что внешне перестал стареть. Артефакт он нашёл двенадцать лет назад, в разграбленной гробнице неподалёку от пустыни. Маленький камень в оплётке из почерневшего серебра, на кожаном шнурке. Местный охотник за реликвиями сказал, что это «сосуд жизни».. Он действительно восстанавливался куда быстрее, чем раньше. Царапины и порезы быстро затягивались, синяки сходили, переломы восстанавливались. Но вместе с тем, он давно начал замечать, что некоторые его не самые приятные черты будто начали проявляться сильнее. Излишняя импульсивность, смелость на грани безрассудства, навязчивые мысли (из серии — сунь руку в огонь). Вспышки спонтанной агрессии, невозможность удержаться от риска, постоянное желание лезть на рожон, он просто не может остановиться. Чем более размеренный тип жизни он начинает вести, тем больше ему кажется, что он близок к смерти.

С годами он смирился с мыслью о том, что он все-таки вырожденный маг. Выяснил, какой способностью обладает и примирился с ней, хотя так и не научился использовать активно. Оно просто живет в нем, а он живет с этим. Не то чтобы жалуется, честно говоря.

Навыки
Вырожденный маг. Способность: 
Сверхинтуиция — способность на подсознательном уровне анализировать все доступные данные (память, ощущения, шаблоны) и выдавать точный вывод или решение, минуя логику. Глубокая, выходящая за рамки обычного, интуиция, которая позволяет видеть связи, угадывать скрытые истины и принимать оптимальные решения там, где не хватает фактов. Пассивная способность, Чип не может это контролировать и обращаться к ней по запросу, но продолжает учиться.

Артефакты
“Сосуд жизни” - маленький камень в оплётке из почерневшего серебра, на кожаном шнурке. Позволяет регенерировать быстрее, чем обычному человеку. Мелкие раны и порезы полностью затягиваются и заживают за пару часов. Сломанная конечность в зависимости от тяжести перелома срастается за пару дней.  Потерянные конечности заново не отрастут. Болезни не цепляются или проходят в легком режиме. Чувствует боль. Внешнее старение остановилось на визуально 35-40, внутреннее старение продолжается, но Чип этого не замечает. Чувствует себя прекрасно, но умрет в положенное время от старости (если доживет).

Пробный пост

Пост

Пока он здесь, его ждут неоконченные дела в доках. Пока он здесь, кто-то другой состряпает контракт на китайские поставки. Пока он здесь, шансы ускользают сквозь его пальцы, но другие - появляются, вырисовываются на карте возможностей, что вечно мельком, недостаточно ясно показывает ему Колесница. Словно карта разложена на захламленном столе клептомана, нужно приподнять три стакана, два пера, карманные часы, нож, стопку писем, чтобы отыскать где-нибудь красный крестик.

Пока он здесь, скучает по его вниманию неоконченный перевод дневника Тамаса. Хотя, признаться, он скучал и когда Лэнгфорд был дома. Он довольно быстро перевел всю латынь и раздобыл англо-венгерский словарь, но дальше того дело продвинулось слабо.

И вот он здесь, раздражен тем, что Иштван снова ворвался в его жизнь случайно, без предупреждений, пускай на этот раз, кажется, и не по собственной инициативе. Раздражен тем, что до того, как узрел узника на крепких церковных цепях, не осознавал, что всплывать сумбурно раз в месяц ему становится мало. Пока он был там, пока был занят делами плантации и завода, его не оставляло ощущение, что он сходит с ума куда сильнее, чем в присутствии Надашди. В бесконечном ожидании вторжения в свое пространство, в настороженном взгляде бегающем по оживленной улице, в беспочвенном гадании - кто умрет следующим. В предвкушении и разочаровании.

Он склоняет голову в попытке разглядеть его лицо, но быстро бросает свою затею. Иштван реагирует на его голос, но как-то странно. Его чем-то опоили? Одновременно с очередным уколом раздражения, Чип оборачивается и оглядывает помещение, насколько может. Как будто кто-то оставил здесь большую бутыль с наклейкой «яд» для подсказки или мешочек с запиской «Мерзких носителей карт травить этим. Три чайных ложки на завтрак. Не сдохнет, но эффект интересный». Темница, однако, никаких подсказок не оставляет, кроме той, что судя по обстановке, Чипа держали почти в такой же.

Лэнгфорд снова возвращается к безвольному Надашди. Разве что не вздыхает. Может быть, святые люди, все-таки предприняли какие-то меры предосторожности. Из того, что Чип о них знал или предполагал, их церковь или ее часть существовала довольно давно. До сих дней упоминания бы о ней не дошли, если бы они были насколько тупы, что не знали как обращаться с пойманными таротами.

От разрушений, нанесенных Башней, их это, однако, не спасло.

Надашди, несмотря на свое состояние, кажется, чует чужое присутствие. Чип чуть отклоняется назад, но недостаточно для того, чтобы до него не достали. Ему как будто бы нечего бояться. Иштван, раскачивающийся на цепях у стены как побитая псина или, скорее, как запертое в темноте животное, признавшее явившегося к нему человека. Тыкающееся мокрым носом в ладонь в надежде получить кусок мяса под стол.
Его прикосновение заставляет Лэнгфорда зашипеть. Мелкие частые ранки, синяки, рассечения и ссадины, вся прочая прелесть, доставшаяся ему от святых людей, сливались в единую сеть, карту рек и полей британского королевства. Слегка подсохшее, но отнюдь не зажившее. Расходящееся корочками берегов и начинающее сочиться в ошметки рубахи. И Ишван утыкается именно туда, по-живому. Чип не отклоняется сначала, потому что холодная щека в первое мгновение не дает почувствовать жжение.

Чип не отклоняется вовсе, даже от малоприятного жжения, потому что не знает почему. Он будто ощущает некоторую беспомощность оппонента, а с беспомощным оппонентом - скучно. Недостаточно азартно. И это становится одной из капель, из причин его непомерно разрастающегося презрения к церковникам. Они, пускай косвенно, но лишили азарта его игру. Сковали его оппонента.

Достаточно лицемерно? Вполне. 

Иштван начинает брыкаться, и Чип поднимает взгляд на мерцающие в свете факела крепления в стене. Тогда, в Венгрии - это было частью его плана, частью его деяний. Он на самом деле подозревал, что крепление не выдержит, что можно будет почувствовать что-то, адреналин, не скуку. А здесь, как он уже упомянул, цепи были покрепче. Они гремели о стены, но вряд ли кто-то слышит грохот, кроме них. Слишком толсты стены, слишком глубок подвал, слишком много мертвых тел по пути сюда, уже не способных слышать вовсе. 

Чип наклоняет голову и вытряхивает из волос крупицы каменной пыли. Он все еще не понимает, почему бы ему вот прямо сейчас не подняться и не уйти.

Но пока у него есть возможность и странные условия игры, он решает иметь дело с тем, что есть, и испытывает границы, пока предоставился шанс. Свои в том числе. Пока у него нет сил, чтобы на всех парах съезжать в пропасть с криком эге-гей, пока у Башни нет сил провоцировать его. Он закрывает глаза, ощутив движение чужого дыхания по шее и ключицам. Где границы Колесницы? Это риск или блажь? Пока чудовище хрипит и не предпринимает никаких попыток выпустить зубы, ему интересно - почему и сколько это продлится. Где грань? Подскажет ли ему карта, когда он подступит слишком близко? Или какого ляжна он опустился до того, что защищал ее от очищения святой водой и болью?
Чудовище обнюхивает, но не нападает, хотя все шансы есть.

Чип терпит боль, допускает ее, хотя вся грудь саднит. С другой стороны, абсолютно вся поверхность его тела сейчас болит, поэтому - капля в море, чего уж там. Грудь обдает горячим, хриплым смехом. Как далеко он не зайдет?

Он сумасшедший.
Кто из них двоих? Отличный вопрос.

Как раз в тот момент, когда он чувствует прикосновение липкого языка, тот словно оставляет гематому где-то глубоко под кожей, на самих легких.

И на вопрос о сумасшествии ответ, разумеется, - да.

Чип, наконец, чувствует ее - границу. Переступи ее, перейди, переедь, переплыви, перекатись. То, что пыталось подтолкнуть его изнутри, кажется, скорее подталкивает Иштвана. Тот дергается так, словно готов выбить себе обе руки в плечах. На этот раз Чип отшатывается назад сильнее, упирается пальцами вытянутой руки о пол за спиной. Получает только несущественный удар в плечо. В грохоте цепей ему слышится лязг зубов чудовища, которого ему удалось избежать и вспышку энтузиазма, от которой губы сами собой расплываются в такой улыбке, от которой расходятся и начинают кровить ссадины на щеках.
Чип отталкивается пальцами от пола и снова смещает центр тяжести, возвращается на прежнее место. Часто дышит, как будто засмеется, но нет.

Иштван, побарахтавшись на цепях, наконец, щурится в его сторону. Пары капель было достаточно? Интересно. Эх, кажется, зря он нацедил ему целую чеплашку в Венгрии, когда хватило бы и укола иголкой в палец.

Щека возвращается к его груди. Чип позволяет, Чипу как-то отдаленно, на кромке, нравится, что чудовище не насытилось, что он может продолжать контролировать ситуацию: всего пара дюймов назад и до него не достанут.

- Неужели обиделся? Помнится, ты все же выполз. Парирует Лэнгфорд.
И получает в награду очередной приступ, когда кажется, что сердце стучит так сильно, что кровь польется из ушей. В глазах начинают плясать яркие пятна, становится нестерпимо жарко. Теперь он не удерживает равновесие и падает чуть вперед, упирается коленями в пол. Тяжело дышит. Не сразу понимает, кто из них двоих зашелся в хриплом кашле, когда приходит в себя. В глазах слегка проясняется. На этот раз, когда он понимает, что в ближайшую минуту не выблюет свой же желудок, он смеется. Это как трогать пальцами воду в бассейне, поскользнуться и свалиться в воду. Сам виноват.

- Я уже выяснил сегодня, что святая вода меня не берет, как и твои фокусы.
Иштван, ублюдок, снова потирается об обрывки его рубашки. Те липнут к разошедшимся вновь ранкам. Неприятно. На этот раз Чип хочет отстраниться и встать, но не может. Пытается отдышаться от приступа, от которого все еще колотится сердце и мелко подрагивают пальцы.

Он хочет его оттолкнуть, поднимает руку и хватается за его челюсть, но только с острой вспышкой боли вспоминает, что пальцы на руке сломаны. Тихо матерится и вздрагивает. Но руку не отнимает, оставляет захват только двумя пальцами, чтобы задрать на себя безвольную шею.

- Ничтожно мало.
Оттолкнув его от себя пальцами и по инерции оттолкнувшись сам, он, все-таки, тяжело поднимается на ноги и отходит на пару шагов, чтобы снова окинуть картину в целом. Разрываем очередной порцией противоречий: его слишком бесит, что этот подвал буквально провонял отголосками его отца и, может, даже брата. Чип не может представить себе ситуацию, в которой ему понравилось бы видеть кого-то скованным. На ум естественно тут же приходит Зола, Хэппи или Эйб, даже проклятый бухгалтеришка, до которого он так и не доехал, и ему становится тошно от этой мысли. Но Иштван. Разрушает своим идиотским присутствием всю картину мира.

Лэнгфорд отворачивает и подходит к телу, распростертому почти у двери. Трогает его ногой, но тот не движется и не дернется уже никогда. Оказавшись, судя по всему, в эпицентре ярости Надашди, удивительно, как ему башку с плеч не сорвало. Все лицо - месиво из кровоподтеков из всех возможных дыр. Чип такое уже видел, в прошлый раз его впечатлило больше.