Я услышал щелчок замка за секунду до того, как дверь открылась. Она не аппарировала — зашла с ключом. Своим. Который у неё, оказывается, был.
— Ты не писала, — сказал я, не оборачиваясь. Стоял у окна, в идеально белой рубашке, с бокалом красного в руке.
— Я и не должна, — голос матери был мягким, почти ласковым. — Я твоя мать, Сантьяго. Мой ключ подходит к любому твоему дому.
Она прошла в гостиную, не спрашивая разрешения. Сняла пальто — дорогое, чёрное, с меховым воротником — и аккуратно перекинула через спинку стула. Осмотрелась. Квартира была чистой. Почти стерильной. Она одобрительно кивнула.
— Ты хорошо устроился.
— Что ты здесь делаешь, мама?
— Соскучилась. — Она села в кресло напротив меня, выпрямив спину, сложив руки на коленях. — Рождество же. Сын в чужой стране. Мать волнуется.
Я повернулся. Посмотрел на неё. Та же идеальная причёска, тёмные волосы с сединой. Те же карие глаза. Те же властные складки у губ.
— Ты волнуешься, — повторил я. Без вопросительной интонации.
— А ты — нет. — Она чуть наклонила голову. — Прошло уже сколько, Сантьяго? Почти год. А Маркетти всё ещё ходят по земле. Дышат. Смеются, наверное.
Я молчал.
— Я ждала. Думала, ты справишься сам. Ты же взрослый мужчина, глава семьи. Но проходит месяц, второй, третий… — Она вздохнула, театрально, почти скучающе. — А ты всё ищешь каких-то взломщиков, копаешься в прошлом, тратишь время на… — она сделала паузу, — на женщин.
Я поставил бокал на стол. Не пролил ни капли.
— Мои дела тебя не касаются.
— Твои дела — это мои дела, — поправила она ледяным тоном. — Casa Malavolti — это моё наследие так же, как и твоё. И я не позволю тебе разбазаривать его на сантименты.
— Какие сантименты?
— А какие, сын? — Она посмотрела мне прямо в глаза. — Ты должен был уже выжечь их гнёзда. Взять то, что принадлежит нам по праву. А ты… — она повела рукой, обводя квартиру, — сидишь здесь. Играешь в британского джентльмена. Женщин водишь. Рубашки гладишь.
Последнее было уколом. Она знала про мою... особенность. Всегда знала. И никогда не использовала это против меня. До сегодняшнего вечера.
Я побелел.
— Не надо, мама.
— А что — не надо? Правду не надо? — Она встала, подошла ко мне, поправила воротник — материнским жестом, который выглядел как проверка границы. — Я приехала не ругаться. Я приехала помочь. Пока ты тут рефлексируешь, я уже взяла управление Casa Malavolti на себя. В Тоскане всё под контролем. А здесь… — она чуть улыбнулась, — здесь я присмотрю за тобой.
— Я не нуждаюсь в присмотре.
— Ошибаешься. — Она отошла на шаг, взяла мой бокал и сделала глоток. — Ты слишком долго тянешь, Сантьяго. Маркетти не боятся тебя. А должны. Я приехала напомнить им, кто такие Малавольти. И тебе заодно.
Она поставила бокал, взяла пальто и направилась к двери.
— Я остановилась в отеле. Не переживай, под крышей тебя стеснять не буду. Но завтра утром мы завтракаем вместе. И ты расскажешь мне всё, что успел выяснить. Без утайки.
— А если я откажусь?
Она обернулась на пороге. Улыбнулась — холодно, красиво, как улыбаются статуи мадонн в старых соборах.
— Ты не откажешься, сын. Ты никогда мне не отказывал.
Дверь закрылась.
Я остался один. Посмотрел на свою рубашку — всё ещё идеально чистую. Потом на бокал, из которого пила мать. На ободке остался едва заметный след помады.
Я не стёр его. Стоял и смотрел.
И впервые за долгое время не знал, что делать.

Она паясничала. Этот дурашливый поклон, рука, прижатая к груди, этот тон — всё это было столь неподобающе, столь вызывающе, что у меня на секунду перехватило дыхание. Не от возмущения. От чего-то другого, чему я пока не решался подобрать название. Она надо мной смеялась. Открыто. Без страха. И мне это чертовски нравилось.
Она спросила, что благородный господин забыл в этом заведении, обведя помещение невнятным жестом, и я мысленно усмехнулся. Хороший вопрос. Действительно, что?
Она поднесла пиво к губам — из чистого противоречия, я это видел. Ей не нравился вкус, она знала, что я это заметил, и все равно пила. Просто из вредности? Или чтобы доказать мне, что я ошибся даже в такой мелочи? Я следил за тем, как она пьет, как морщится, как закидывает в рот арахис, почти небрежно, словно волшебные бобы, и думал о том, что в ней было что-то первобытное. Необузданное. То, что не купишь за деньги и не воспитаешь манерами.
Она бросила вызов про вино и приличное место. Она не рассчитывала на приглашение. Я видел это по ее расслабленной позе, по тому, как она отмахнулась от собственных слов, добавив что-то про свой вид и пафосные рестораны, куда ее в таком наряде не пустят. Она думала, что я постесняюсь. Или не захочу связываться. Или что мне будет неудобно.
Она спросила про ненависть — не смотрит ли она на меня с ней. И пришлось признать, потому что врать не имело смысла. Раздражение — да. Усталость — возможно. Но не ненависть. И это, пожалуй, было даже обиднее. Ненависть хотя бы подразумевает страсть. А равнодушие... равнодушие оскорбляет аристократа куда сильнее.
Она откинулась на спинку стула и принялась разглядывать меня так, словно я был экспонатом в музее. Или подопытным кроликом. Она говорила, разматывала нить своих наблюдений, и с каждым ее словом моя усмешка становилась все шире.
Она была почти права. Почти.
Мы пришли сюда не потому, что у нас не было денег. И не потому, что мой спутник был недостаточно обеспечен. Мы пришли сюда, потому что здесь было безопасно. Потому что волшебники в такую помойку не сунулись бы. А если бы и сунулись — не стали бы задерживаться. Это был хороший план. Умный. И он провалился, потому что одна из них все-таки сунулась. Сидит сейчас напротив меня, пьет отвратительное пиво и строит из себя уличную девчонку, хотя еще два дня назад зависала с людьми, которые могли позволить себе салат в том самом ресторане, что она описала.
И мне было очень интересно, что она здесь забыла.
— О, — медленно протянул я, не скрывая самодовольной улыбки, которая расползалась по губам, как масло по горячему хлебу. — Так ты наблюдала за нами?
Я позволил себе театральную паузу. Дать ей время осознать, что она попалась. Что ее наблюдения выдали в ней не просто скучающую посетительницу, а ту, кто следила за чужим столом с интересом, выходящим за рамки обычного любопытства.
— Признаю, — я склонил голову набок, разглядывая ее теперь уже с откровенным интересом, который не пытался скрыть. — Ты почти во всем права. Кроме одного, самого главного.
Я замолчал, выдерживая паузу ровно настолько, чтобы она успела занервничать. Чтобы ее воображение дорисовало то, чего я еще не сказал.
— Ты ошиблась в мотивах, — мои пальцы принялись выстукивать едва слышный ритм по столу. Барабанная дробь перед кульминацией. — Я хочу поправить настроение, это правда. Но не за твой счет. С тобой, солнце. Есть разница.
Я позволил себе посмотреть на нее чуть дольше, чем позволяли приличия. На ее майку, на пучок на затылке, на то, как она сидела — расслабленно, по-хозяйски, словно этот бар был ее личной гостиной. Она не походила на ту девицу с вечеринки. И в то же время была ею до кончиков пальцев. Я ощущал это всеми фибрами своей души. И не только души. Местные ароматы мешали в полной мере ощутить ее запах, не духов, шампуня или кондиционера для белья. ее настоящий запах, который я вдыхал почти всю ночь и которые бы подтвердил мои подозрения лучше любых меток, которые еще могли оставаться на ее коже.
— Что касается приглашения, — я сделал глоток вина, с трудом удерживаясь от того, чтобы не выплюнуть его обратно в бокал. С каждым глотком оно становилось все хуже. Намного хуже. — Я принимаю вызов.
Я поставил бокал на стол и посмотрел ей прямо в глаза. В этих глазах плескалось что-то опасное. Или это у меня в груди разгоралось пламя, которое я привык называть азартом.
— Идем, — я кивнул на ее майку и джинсы с таким видом, будто речь шла о чем-то совершенно неважном. — Ты выглядишь прекрасно. Августовская жара не терпит компромиссов, а снобы с их дресс-кодами могут отправляться в ад. Найдем нормальное место, а если не пустят — плюнем и пойдем в другое. А когда мне надоест, то подключу свое обаяние и нам откроют двери куда угодно.
Я поднялся из-за стола и сделал шаг к ней, сокращая расстояние. Моя рука легла на спинку ее стула — не касаясь ее плеча, но очерчивая невидимую границу, за которую она могла бы отступить, если бы захотела. Я оставил ей этот путь. Из вежливости. Или из расчета.
— Лондон большой, а я, признаться, ориентируюсь здесь не так хорошо, как хотелось бы, — добавил я, наклоняясь чуть ближе, чем следовало бы незнакомцу. — Так что тебе придется меня вести. Или хотя бы составить компанию. Чтобы я не заблудился.
В моем голосе не было извинений. Было приглашение. Тонкая грань между приказом и просьбой, которую я переходил с грацией танцора.
Я выпрямился и протянул руку. Не для того, чтобы она вложила в нее свою ладонь — нет, это было бы слишком пошло. Моя рука замерла в воздухе на расстоянии, которое она могла преодолеть сама. Жест приглашения. Жест выбора.
— Ну что? — мой голос опустился до полушепота, интимного, как касание. — Поможешь бедному иностранцу не заблудиться в Лондоне? Или продолжишь давиться пивом, которого не заказывала, в компании мужчины, который тебя раздражает?
Я ждал. И в этом ожидании было что-то собственническое, хищное. Я уже решил, что она согласится. Оставалось только позволить ей самой прийти к этому решению.