ИДЕИ ДЛЯ ВЗАИМОДЕЙСТВИЙ
Мой свет, я предлагаю тебе:
— строить дивный новый мир на пепелище старого, он дребезжит, как трамвай, самое время стать если  не рулевым, то вторым пилотом точно.
— присмотреться к аукционам, думаю, нам понравится.
— пол вагона отличного, отборнейшего стекла, будем танцевать на этих осколках босыми.
— предположу, что братья по партии тоже не оставят тебя без игры, и пожирательских сюжетов.

Тёмен закат и будто от крови вязок,
пыль десяти столетий слепит глаза....
если мы только тени из старой сказки,
значит, пора её заново рассказать…

У тебя на родине — море — чистая лазурь, фениксовые слезы — оно зализывает раны на руках шершавым своим языком. Выкормыш фей и революций, ты оказался французом больше, чем все твои родственники вместе взятые. Своеволие. Бунтарство. Очарование. И абсолютно заразительный смех. Именно его я любила в тебе больше всего. Первый красавчик курса, капитан школьной команды по квиддичу – образ поверхностный, как набросок картины, что так и осталась незаконченной. Едва ли кто-то из твоих поклонниц, смотрящих на тебя, словно на божество, знал, какой ты на самом деле. Но маска падала и за ней был ты: настоящий, живой и теплый – с ритуальным ножом в руках, с белыми клавишами рояля, что окрашиваются твоей кровью в алый, с красками на пальцах и мглой, что свернулась клубком в левом подреберье.

были мы злом, что бродит в руинах древних,
были и теми, кто побеждал в бою,
теми, кто мог друг друга поднять с коленей
и в темноте шептал ему «не боюсь».

Как же мы так влипли, Рудольфус? Нет, теперь уже не вспомнить. Видно все прошло слишком незаметно, если не появляется даже желания придумать какое-нибудь начало, а затем, со свойственной воображению легкостью, самой уверовать в него. Тебе 17. Мне – 15. Изначальная точка, длинною в целую жизнь. Мы придумывали себе игры взрослых детей, проверяя друг друга на прочность, каждый раз подходя все ближе и ближе к краю, и игра продолжается, потому что никто из нас не готов выбросить белый флаг. Я сижу в твоей комнате, все еще пытаясь удержать злость и усталость, накопленные за время встреч и расставаний. Мы сами довели себя до этого, точнее, просто утомили друг друга постоянными условиями и придирками, доходящими часто до абсурда. Каждый выдумывал правила, которым не следовал, но соблюдения которых добивался от другого. Казалось, эта ненормальная связь никогда не прекратится. Большей частью оттого, что мы сами боялись порвать то, что так долго и заботливо копили в себе, и что так сильно пугало нас самих. Замкнутый круг, который постепенно сузился настолько, что пришлось вернуться к исходной точке, к тому, что началось еще тогда, в школе – к двум идиотам с неустойчивой психикой, с ярко выраженным комплексом Бога…Безумцы снова сбиваются в стаи. Так жить веселей.

кто не страшится смерти, огня и стали,
пусть никогда об этом не говорит.
только взгляни, какой высоты мы стали,
как глубока теперь чернота внутри.

Твоя удача скалит зубы, химерою, сервалом, свернувшимся на коленях в клубок – ты гладишь ее за ухом и она, утробно урча, рассказывает из темноты тебе самые красивые на свете сказки. И заходящее солнце, касаясь твоих волос, придает им медовый оттенок. Ты смеешься, и твоя шевелюра под моими руками становится медной проволокой, царапающей подушечки пальцев до крови. Ты мне —  ад и космос…, вытирающий кровь с лица подолом моей нижней юбки.  У нас на двоих: игра? Люди всегда играют в игры. Или нечто большее? Ведь детство – это неизлечимо. И мы оба давно друг другом больны. Надо выздороветь, Рудольфус. Надо повзрослеть. Вот только каждый раз, закрывая глаза, я слышу твой тихий шепот: «Я никому тебя не отдам, Белла Блэк». Мне 17. Тебе — 19, и пора бы все закончить, набрать в легкие воздух, и крикнуть, что это все — край, аминь и шиздец, пулевое отверстие, навылет, прямо в висок. Но по твоей ладони струится кровь — дурацкая древняя клятва, и я не верю в нее ни на грош: едва ли кому-то из нашего круга дозволено выбрать свою судьбу самостоятельно. Но ты упрямый. И лучше бы ты никогда не клялся ни в верности, ни в любви.

может, столкнёмся снова среди сокровищ
в старой гробнице, что погружена во тьму -
быть же мне самым страшным из всех чудовищ,
быть тебе тем, кто руку подаст ему...

Тебе 24. Мне-22. И мир прогнулся под нас, мы непозволительно, до одури, до противного удачливы, и почти так же — одержимы друг другом. Ты красивый… Красивый настолько, что твою голову я согласилась бы держать у себя на коленях, даже будь она отрублена. Я закрываю глаза и вижу, как эта прекрасная голова запрокидывается, обнажая шею, на которой так не хватает тонкой красной полосы... У тебя руки по локоть в крови, как и у каждого мужчины семьи Лестрейндж, но ведь любимцам фортуны и не такое можно, правда? Нас еще в школе учили про огонь в сосуде, но что же поделать, если я только сейчас поняла, как, в сущности, оскорбляла людей, отказывая им во взгляде внутрь. Помню, какой несправедливостью казалось, что ты, к которому я приходила только в темноте, из трепета перед совершенством, говорил мне: «Ты чудовище, Белла, ты думаешь только о себе», – а я рядом с тобой дышать боялась...

рушатся царства, ржавчина ест железо,
время течёт сквозь горло ко дну часов.
будет ещё однажды тебе полезным
сердце за дверью, запертой на засов

Твой взгляд, до сих пор, даже спустя десяток лет, после начала нашего с позволения сказать "романа", цепляет меня иголкой прямо за крылышки, к темному бархату, как натуралист самую красивую свою бабочку, что прилетела на пламя свечи. Когда-нибудь мы сгорим в этом пламени оба: всему на свете приходит конец, Рудольфус.
Я до сих пор узнаю тебя: в каждом осеннем дне, что раскидывает охру и позолоту по саду, в плаче весеннее капели и барабанном бое дождя по черепичной крыше, или отблескам солнечных лучей на оконном стекле. По шагам, по движениям, по улыбке, по тому, как меняется пространство, стоит тебе только войти в комнату, совсем как тогда, зимой, когда ты, смеясь, позвал меня на рождественский бал. Лучше бы ты этого никогда не делал, мой свет.

За десятилетие ты вырастил из заносчивой и домашней девчонки химеру — и, вероятно, сам тому не рад. Но наш брак — это не цепи и не кандалы, это - полутона, грани и компромиссы. Вот только мы ненавидим играть по правилам.

ДОПОЛНИТЕЛЬНО
Люблю текстовые сыгровки, зарисовки, и вообще скинуть соигроку красивое с подписью "мы" — очень полезная опция. Пишу в среднем от 5 до 7 к, по-английски не ухожу, иногда могу в эстетику. Совсем не хочу банальщины про неудачный брак Рудольфуса и Беллатрикс. Это пресно, грустно и невкусно, как манная каша на завтрак.  А я ее с детства недолюбливаю. Внешку можно сменить, но я – визуал, поэтому придется обсуждать.
Пы.сы: Мозг не выношу и голова не болит.

пример поста

Символы на голой земле —  причудливые формы, как созвездия на небе —  острый перьевой росчерк, выложенный заклинаниями, триада единства магии, духа и крови, затейливые узоры, испещренная карта ритуала, через которую снова ее проведет отец в канун Рождества. Они менялись ежегодно, как календарные листы, усложняясь с каждой зимой, с каждым переходом природы от одного времени года в другое, мимолетно и незримо... Она почти не двигается — застывшее изваяние, уснувшая принцесса, уколовшая палец о веретено  злой колдуньи... морок  мягок, вязок, как трясина, он зовет голосами призраков, манит зеленоватыми огоньками, выстилая путь в преисподнюю. Беллатрикс моргает —  глаза привыкают к свету, но белесый шум, заполняющий пространство не отпускает, цепляясь за подол ее платья своими руками-крючьями, скрипя  и извиваясь, словно говоря: убегай отсюда, убегай и не оглядывайся. Но Белла стоит на месте, ее пальчики на тонкой ткани мужской рубашки —  инородный предмет, но ведьма своих рук не отнимает — и сердце бьется под ладонями, размеренно, ровно, и тревога на несколько мгновений отступает, преклоняя свою косматую гриву перед сильнейшим противником...  — Когда я уходила их еще не было... —  путь из дома до леса, чуть дольше четверти часа, и Беллатрикс, оказавшись на границе, обернулась — пустые глазницы окон, светящиеся желтым. Огоньки свечей на окнах — как память давно ушедшим в небесные чертоги Блэкам, как данность, константа генетической памяти, которую никогда и никому не подвластно изменить...Морошковая сладость улыбки —  всего мгновение на губах послевкусием, растекающимся по телу и пространству, она сейчас ценнее всех звуков, что есть на Земле — они отчего-то не складывались в слова, не могли принять законченной формы, благодарности или участья, они существовали отдельно, в какой-то своей реальности, а юная Блэк всего лишь в мире яви...всего лишь...
Но чужие слова арбалетными стрелами летят, преломляя грань между оцепенением и обыкновенной девчачьей дуростью —  подготовка к ритуалу — важнейшая точка, от которой потом расходятся магические лучи  —  провалишь ее, и можно уже ничего не делать, лишь глядеть, как снег превращается в пепел...
Белла осторожно отходит к стене, отнимая свои руки от отцовской груди, пальцы снова начинают зябнуть, волшебница дует на них, и от ее дыхания вверх улетает маленькое облачко пара. Она подбирает юбки платья, чтобы не задеть и не испортить ничего и через мгновение опускается на колени, прямо в пожухлую, подернутую колючим инеем листву, и открывает отцовский саквояж...
Защелки брякают, как шпоры у французских солдат, что когда-то хотели отвоевать эти земли, не открываются сразу, словно испытывая девчонку на прочность, но с третьего раза сдаются, позволяя ей прикоснуться к святилищу...Саквояж полон чудес: собранной в Литу травы, закаленной стали Самайна, хлеба Имблока — все еще теплого, словно его только вынули из жарко натопленных печей... ноты, которых она никогда прежде не видела — тонкий пергаментный лист, поднеси его к огню, и он займется сразу, будто промасленный...Беллатрикс осторожно извлекает их из ровной стопки других бумаг, силится прочитать, но строчки перед глазами пляшут остервенело, словно насмехаясь, предлагая ей удивить самих богов....
Ведьма поднимается на ноги, стряхивает налипшую на подол листву, и озирается... почему-то ей сегодня хотелось какой-то особой музыки — ее не сотворишь из пустоты, она не ляжет уютной шалью на плечи, не расколет небо пополам багрово-белыми всполохами молний, не затронет невидимых струн леса, и не отзовется он своим мягким звоном, не стряхнет с шей заколдованных ледяных цепочек, и вечные снега не растают, обнажив не темный прогалок, но ковер из первоцветов...
В ее пальцах преломляется то ли розовый шип, то ли терновая иголка — ветви переплелись настолько, что не распутать, не разобрать. Темные лепестки цветка — уже мертвого, рассыпаются девичьих руках в пепел. Белла задумывается на секунду, закусывая губу почти до крови... черный орешник палочки, зажатый в ее пальцах слегка дрожит, и под действием заклинания у нее выходит, нет, не скрипка, о которой она думала изначально, а флейта удивительно тонкой работы...Белла прикладывает ее к губам, и ноты, недавно казавшиеся ей просто незнакомыми глифами и точками, складываются в мелодию, тихую, печальную...еще один взмах палочки, и флейта замирает в воздухе, а мелодия все льется, тихой печалью, плачем горлицы на высоком утесе, где растет одиноко ярко-красная рябина, и ягоды ее, красные-красные на морозе, падают в воду, словно кровь...
— Какая печальная музыка... как прощание на перроне, зная, что встречи никогда больше не будет, — тихо говорит ведьма, вглядываясь в непроглядную темноту наползающей рождественской ночи...-Жертва?— удивленно повторяет Беллатрикс, словно смысл слов не касается ее сознания с первого раза, пролитая кровь в Рождество —  столь же удивительна, столь нелепа....Но она привыкла доверять и доверяться отцу — он был ее пастырем, ее проводником, разгоняющим тучи у нее над головой, зажигающим магический огонь в солнечном сплетении. Он рос и креп, и в конечном итоге оформился в то, что в будущем определит весь ее путь...
В голосе мужчины — треснувший лед, вставшее на дыбы море — ей хватает мига, чтобы не сметь ослушаться, хоть она уже сделала шаг вперед, и какая-то ветка хрустнула под подошвой ее сапожка... И только вдох вышел чуть громче, словно не хватило воздуха, разреженного, полного соли и трав...Он свистит, разрезанный надвое вспышкой зеленого света, и маленькое тельце птицы падает на землю с гулким стуком...Белла глядит на него, еще теплое и совсем живое широко раскрытыми глазами: странно было осознать, что руки, заботливо отгонявшие кошмары ночных видений, укрывавшие ее пледом, гладившие ее волосы могут вот так просто отнять жизнь, еще более странно было это наблюдать воочию. Черная пташка — оказавшаяся не в том месте, не в то время, плачь флейты, уже сделавшийся совсем глухим, надрывным, окружающее безмолвие темноты, казавшееся совсем осязаемым — недружелюбная реальность, проверяющая прочность остова. Ее силы? Ее магии?
— В чем суть сегодняшнего ритуала? — все-таки спрашивает Беллатрикс, тихо-тихо, словно боится разбудить какие-то древние силы, что дремлют у порога, свившись в один тугой змеиный клубок...
И почему-то ей очень страшно услышать ответ....

Рождество — время чудес. Время, когда вся семья собирается за одним столом, когда в освещённой камином гостиной звучат шутки, песни и смех, когда счастливые младшие разворачивают шуршащую упаковку подарков, пока старшие с улыбками наблюдают за ними и пьют глинтвейн.

Или что-то вроде того. Гектор имел лишь примерное представление о том, как отмечается Рождество в обычной семье. Несколько раз коллеги приглашали его на домашние вечеринки, с которых он поспешно уходил, чувствуя себя абсолютно ни к месту, а празднование с тётей — его единственной близкой родственницей — никогда не было грандиозным. Обычно они просто выходили прогуляться по лесной шотландской глуши, где располагалась “резиденция” Синклеров, потом возвращались домой, грелись у огня, ели пудинг, пропитанный бренди, и ложились спать. Диана не любила Рождество по той же причине, что и Гектор.

Рождество — это семейный праздник, и для тех, у кого с поддержанием родственных связей не сложилось, этот праздник терял свой волшебный блеск.

За годы службы 24 и 25 января стали для Гектора самыми обычными днями в календаре, как впрочем и остальные праздники. Например, в прошлом году он даже не заметил наступление собственного дня рождения, проработал суточную смену, и лишь когда его впервые поздравили с “прошедшим”, он вспомнил, какую дату пропустил.

Не то чтобы он расстроился, скорее наоборот — выдохнул с облегчением.

Точно так же, как выдохнул с облегчением молодой лейтенант, с которым он поменялся сегодня ночными дежурствами (“Спасибо, Синклер! Благодаря тебе я смогу провести сочельник с невестой”).

Как мило. Гектор невольно улыбнулся, но кривая рта, отразившаяся в металлической поверхности дверей, ведущих на тренировочный полигон, вышла какая-то… неправильная.

Наверное, всему виной предстоящая тренировка.

Вопреки грязным слухам, неизбежно возникающим в любом замкнутом социуме, где все в курсе делишек друг друга, у Гектора не было интимной связи с мисс Маккиннон. Романтической, впрочем, тоже. Кроме того, он никак не провинился перед госпожой Робардс, и тренировки с Марлин отнюдь не хитроумное наказание от строгой зам. главы. Спор он тоже никому не проигрывал.

Возможно, в это сложно поверить, но Гектор Синклер согласился учить Марлин на абсолютно добровольной основе, потому что…

…глядя на девушку, разносящую в одиночку полигон бомбардами, он видит себя двадцатилетней давности, совершающего те же самые действия в том же самом месте?

Возможно. Отчасти. Главная причина, конечно, в желании хоть как-нибудь повысить выживаемость нового поколения авроров.

Пару минут Гектор наблюдал за Марлин молча, находясь в тени, но вскоре ему надоело. Он сделал несколько шагов вперёд, чтобы специально попасть в чужой угол обзора, однако, девушка своих действий не прекратила. Видимо, увлеклась. Нехорошо. Подобная невнимательность может стоить ей в будущем жизни.

Гектор откашлялся, но звук потонул в грохоте взрывающихся мишеней. Ну что ж… Остаётся попробовать последнюю стратегию и заодно проверить рефлексы Маккиннон.

В таких ситуациях, кажется, говорят “всё это было бы смешно, когда бы не было так грустно”, но Синклеру потребовалось выйти — фактически — на линию стрельбы, чтобы привлечь внимание девушки. Её выкрик вызвал у аврора усмешку. Это она его упрекает? Серьёзно?

Быстрым взмахом палочки Гектор очистил себя от мелких опилок и покачал головой.

— Акцио — вообще не легкотня, — вздохнул он, подходя ближе, — я же советовал тебе левитационные чары. На них проще всего отрабатывать единовременность мыслеобраза, умственной команды и маха палочкой.

Невербальная магия. В отличие от многих волшебников, Гектор столкнулся с ней впервые ещё в Хогвартсе. Шарлотта умела применять некоторые простенькие заклинания молча и очень гордилась своей врождённой предрасположенностью.

Для Гектора осведомлённость о её талантах всегда была мотивирующей.

Знаешь, в чём хорош враг? Изучи эту сферу и превзойди его.

Гектор порылся в карманах и достал серебристый сикль. Монетка блеснула у него между пальцами, на мгновение утонула в кулаке и вновь засияла на раскрытой ладони.

— Помнишь я говорил про связь с палочкой? Что она критически важна? Прежде чем творить магию, попробуй сфокусироваться на тактильных ощущениях. Вот ты держишь её в руках…

Гектор слегка расслабил пальцы на рукояти и позволил палочке прокрутиться между большим и указательным.

— …она тёплая. Побудь в этом ощущении какое-то время. Затем представь — ничего не делай — просто представь, как ты выполняешь заклинание, подумай формулу, а главное — вообрази результат. Продолжай фокусироваться на палочке. Таким образом ты создаёшь мыслеобраз, связываешь его с командой и как бы передаёшь этот импульс ей.

Насколько палочка разумна — это, конечно, сложный вопрос, но для объяснений новичку такие умственные уловки необходимы, как воздух. Без них работа с магическим проводником будет слишком абстрактной. Особенно, если новичок не привык действовать на импульсах и инстинктах. Гектору — иронично — доставил трудности обратный процесс. Ему потребовалось несколько дней, чтобы осмыслить технику, получающуюся у него естественно, и “сцедить” её в словесные инструкции для Марлин.

— В момент передачи импульса совершаешь мах.

Палочка разрезала воздух с тихим свистом. Монетка взлетела вверх — на уровень глаз.

— В дальнейшем, когда ты освоишь этот механизм, тебе не нужно будет всякий раз собирать все мысли в один пучок. Импульс на каждое заклинание будет просто храниться у тебя в голове. Прекрасная экономия времени и сил.

Блестящий кругляшок несколько раз перевернулся в воздухе, прежде чем опуститься обратно на ладонь. Чем не маленькое рождественское чудо, если подумать? Гектор убрал палочку в ножны, положил монету на огневой рубеж и перевёл взгляд на свою ученицу.

— Пробуй. Молчи так, чтобы было слышно.